Несколько сотен человек застыли посреди изумрудного океана травы, чувствуя себя песчинками, выброшенными на чужой берег. Гравитация здесь казалась чуть иной, а воздух – густым, словно пропитанным пряными испарениями незнакомых цветов. Тяжёлые туши космопланов, высадившие свой живой груз, уже рвали небо, устремляясь в облака. Их силуэты таяли, превращаясь в черные точки, пока дрожащий рокот двигателей окончательно не растворился в вышине.
Наступила тишина – не та благословенная земная тишина, что дарит покой, а ватная, звенящая пустота, от которой закладывало уши. Казалось, сама планета затаила дыхание, присматриваясь к непрошеным гостям.
Вокруг посадочной зоны стояла стена травы в человеческий рост – живой изумрудный занавес, отсекавший переселенцев от горизонта. За этой плотной растительностью не было видно ничего; воображение рисовало там дремучие чащи и скрытые угрозы. Лишь одна узкая тропа, словно звериный лаз, уходила в зелень, намекая на путь в неизвестность.
Толпа представляла собой пеструю карту Земли: разные расы, языки, остатки культур, смешанные в едином котле отчаяния и надежды. Здесь были только молодые – те, кому на родине нечего было терять, кроме долгов и безнадежности. Они косились друг на друга, оценивая: кто станет другом, а кто – обузой. Взгляды резали воздух, полные недоверия и скрытого страха.
Солнце еще не взошло, но на краю неба уже пульсировали лиловые зарницы – предвестники чужого рассвета. Люди начали хаотично разбирать вещи, небрежно сброшенные из трюмов в общую кучу.
В стороне от суеты замерла Аннет. Худенькая, с выбивающимися из-под платка светлыми прядями, она смотрела на горизонт, но представляла далекие свинцовые волны Северного моря. В сердце, казалось бы, давно выжженном нуждой и холодом, вдруг шевельнулась острая игла сожаления о покинутом доме.
Она выросла в шотландской глуши, в семье рыбака, где детей было больше, чем еды – девять ртов. Отец, угрюмый и просоленный ветрами, сутками пропадал в море на дряхлом катере, пытаясь собрать крохи, оставшиеся после прохода гигантских автоматизированных сейнеров корпораций, вычищавших прибрежные воды до дна. Мать, превратившаяся в комок оголенных нервов, вымещала бессилие на детях. Чаще всего доставалось Аннет.
Воспоминания пришли не картинкой, а звуком: звон разбитой посуды, пьяный хрип отца, хлопок двери и истеричный вой матери, проклинающей судьбу. В такие моменты в глазах матери вспыхивало безумие, и удары сыпались на Аннет – за длинные белокурые косы, за молчание, за то, что она просто была рядом.
