Пролог: Песнь увядания
Часть первая: Рождение миров
В начале был только Голос.
Он не принадлежал никому и ничему – ни богам, ни людям, ни зверям. Он просто был – бесконечный, глубокий, как колодец, в котором еще не родилась вода. И Голос этот пел. Песнь его была подобна дыханию еще не рожденного мироздания – медленная, тягучая, полная ожидания.
Из этой песни родились двое.
Первая назвалась Явью. Она явилась из верхних нот, из тех, что стремятся ввысь, к свету, к теплу. Из тех, что заставляют кровь бежать быстрее, а сердце – биться в предвкушении. Явь была соткана из утренней росы и полуденного зноя, из крика новорожденного и последнего вздоха умирающего, из пота на коже любовников и слез на щеках вдов. Она пахла медом, прелой листвой, парным молоком и кровью – всем сразу и по отдельности. Явь была миром живых, миром, где чувства обретали плоть, а плоть обретала чувства.
Вторая назвалась Навью. Она родилась из низких нот, из тех, что уходят вглубь, в землю, в забвение. Из тех, что останавливают время и превращают крик в эхо. Навь была соткана из лунного света на могильных плитах, из тишины склепов, из застывшей воды в самом темном омуте. Она пахла воском, старой бумагой, тленом и чем-то неуловимо сладким – тем особенным запахом, который появляется, когда осень окончательно побеждает лето. Навь была миром мертвых, миром, где память становится единственной плотью, а покой – единственным чувством.
Сестры долго смотрели друг на друга через пустоту, разделявшую их. Явь дрожала от переполнявшей ее жизни, ее пальцы подрагивали, губы шевелились в беззвучной молитве – она хотела говорить, любить, творить. Навь молчала, и молчание ее было тяжелым, как могильная плита, и глубоким, как колодец без дна.
– Ты слишком громкая, – сказала наконец Навь. Голос ее был подобен шелесту осенних листьев под первым снегом. – Твои крики достигнут моих пределов, и мертвые не найдут покоя.
– А ты слишком тихая, – ответила Явь. Голос ее звенел, как родник, пробившийся из-под земли. – Твое молчание заморозит живых, и они перестанут чувствовать.
И тогда между ними пролегла Грань.
Не стена, не река, не пропасть – нечто более тонкое и одновременно более прочное. Грань была подобна пленке на поверхности молока, когда оно остывает, – вроде бы и есть, а вроде бы и нет. Протяни руку – и провалишься, не заметив. Но если знаешь, что она есть, – никогда не переступишь.
