Первым исчез не час и даже не минута. Исчез звук падающего ключа.
Я стоял возле разобранного редуктора, держал фонарь зубами и пытался подцепить прокладку. Ключ лежал на краю корпуса. Я задел его локтем, увидел, как он перевалился через край, и приготовился к звону.
Звона не было.
Ключ уже лежал на полу. Фонарь оказался у меня в руке. Крышка редуктора, которую я собирался поднять после обеда, была снята, а на манжете расползалось тёмное масляное пятно.
Я посмотрел на часы над верстаком.
Двенадцать семнадцать.
Только что было одиннадцать пятьдесят две.
В мастерскую вошёл Павел с двумя стаканчиками кофе.
— Ты чего застыл? — спросил он. — Пить будешь?
— Я крышку снимал?
— Мы вместе снимали. Ты ещё ругался, что таль заедает.
Он говорил спокойно. Потом поставил кофе, посмотрел на собственные пальцы и стал счищать с ногтя прилипшую стружку.
— А я обжёгся, — произнёс он с удивлением. — Когда успел?
Я потрогал стаканчик. Тёплый. На внутренней стороне ладони Павла краснела полоса.
К вечеру мы оба перестали об этом говорить. Работа была сдана, акт подписан, начальник доволен. Потерять двадцать пять минут в хорошем смысле считалось удачей. Нам каждый день предлагали экономить время: заказать вместо того, чтобы идти; прослушать вместо того, чтобы прочитать; получить краткое содержание вместо того, чтобы разобраться. Городская служба «Лад» обещала избавить жителей от утомительной рутины. На экранах под её знаком светилось: «Оставьте себе главное».
Мне было сорок четыре. Главное я собирался оставить себе потом.
Дочь приезжала ко мне по средам и через выходные. В другие дни мы обменивались сообщениями. Ника рассказывала голосом, как прошла школа, а я слушал на ускорении, потому что запись длилась семь минут. Иногда отвечал раньше, чем дослушивал. Она перестала присылать длинные записи.
