Пролог. Двадцать лет назад
Под лестницей пахнет апельсинами и мастикой для пола, и это лучшее место на свете.
Мне шесть лет, и оно моё: между шкафом и ступеньками есть щель, в которую я пролезаю, а мама нет, и папа тем более нет, потому что папа не пролезает никуда. Тиасу восемь, и он пролезает, только если ляжет на бок и не будет дышать животом. Он каждый раз ложится и не дышит, хотя ему тесно: иначе мне неинтересно играть.
— Твоя очередь, — говорит он.
У нас игра: надо назвать вещь, которая точно есть в доме, а другой её не видел, и если он скажет «не видел» — очко тебе, а если скажет «видел» и расскажет какая — очко ему. Врать нельзя. За враньё три щелбана, и Тиас бьёт по-настоящему, он меня совсем не жалеет, он только честно предупреждает заранее.
— Зелёная коробка с замочком, — говорю я. — Где пианино, на верхней полке.
— Видел, — говорит Тиас сразу, не думая.
— Не видел! — Я зажмуриваюсь, чтобы вышло убедительнее.
— Видел. — Он говорит лениво, даже зевает. — Она серая, а зелёной кажется от наших ламп. И замочка нет, там защёлка. И внутри ноты.
— Откуда ты знаешь, что внутри?!
— Открывал.
— Так нечестно! — Я бью его кулаком в плечо, а он только смеётся.
— Так очко, — говорит Тиас и улыбается в темноте.
У него между передними зубами щель, и он умеет туда плеваться водой, тонко и далеко, через весь двор, а у меня зубы ровные и так не получится никогда, сколько ни тренируйся, и это самая большая несправедливость, которая со мной случалась.
Мы играем уже шестой раз подряд, и я выигрываю пять.
Я знаю, что он поддаётся. Я видела, как он прикусил губу, когда сказал «не видел» про мамино зеркало с ангелочками, — он его видел, он вообще всё в этом доме видел, он тут живёт. Я ему не говорю, что знаю, потому что если сказать, он перестанет, и тогда придётся выигрывать по-настоящему, а по-настоящему у меня пока не выходит.
В конце коридора, в комнате с пианино, на диване лежит Инес.
Ей столько же, сколько мне, и с ней нельзя играть — мне это говорили раз сто, и я не спорю, но всё равно при каждом приезде хожу на неё смотреть. Она лежит в носках поверх покрывала и смотрит вверх, и она такого цвета, какого люди не бывают: немножко прозрачная, как молоко, в которое долили воды. На сгибе локтя у неё пластырь. Пластырь есть всегда, каждый раз в новом месте, и один раз я спросила про это у мамы, и мама так сжала мне руку, что потом полдня был след от колечка.
Рядом с диваном стоит ведёрко со льдом, а в ведёрке — ничего, просто лёд, и он давно растаял наполовину. Никто его не уносит. Он стоит там каждый раз.
