- А ну вертайсь, шельма, едрить твою растудыть!
Завопил пузатый Кузьма Степаныч едва из портков не выпрыгивая. Уж что-что, а голос у него был богатырский, даром только росточек не боле чем у ерпыля>1. Старухи в деревне шутили, мол, в корень пошёл, а деды в ответку посмеивались, дескать на Кузьме красота сил набиралась да после вся дочке осталась, и дескать всё то злым бабам на зло, чтоб хоть единому мужику с женой повезло.
- Вернусь, как же, - думал добрый молодец, да в один прыжок перемахнул кусты смородины, что невесть каким образом в яблоневом саду разрослись - К тебе нынче вернись, а опосля на суку вертись. Ирод мордатый!
- Вертайсь, шлында>2костлявая!
А он еще через куст сиганул да ухмыльнулся довольно. Хорошо всё ж, что с такими ногами Кузьма не то, что догнать, из дому выйти не успеет покуда Федька с глаз не скроется.
- Вот так, глядишь, и невесту себе умыкну, покуда папаша три ступени одолеет, - радовался Федька...
Только больно уж рано радовался, Кузьма то сам едва ногами шевелил, а на такой случАй того держал, кто едва не быстрее самого быстрого скакуна будет.
- Ату его, детки!
- Ой!
Тут уж Федькина радость поубавилась. Теперь бежать в два раза шибче придётся, чтоб значит и ноги унести и животом не поплатиться, собаки-то у папаши не абы какие были - заморские, шерстистые, с длинными лапами, с ушами висячими навроде заячьих, да почитай полтора аршина в холке. А зубы у них... Что тот частокол, в котором Федька со вчера два гвоздя выдрал, дабы в сад тайком пробраться. И пробрался ведь! Эх, ещё б выбраться...
И до частокола всего ничего осталось, три куста перепрыгнуть, да морковную грядку перебежать, и собакам до него уж рукой подать. Шустрые, паскуды. Раза в два быстрее Федьки бегут. Оно и верно, лап то у них по четыре на морду будет, а у Федьки всего ничего две на лицо, да две руки на ухи, дабы шапка не спадала - вдруг-таки убежит? Коли так, так шапку при себе оставить надобно. В саду то запах его быстро развеется, глядишь через седмицу шельмы шерстистые его и не вспомнят, а вот ежели шапка у них останется... Нет, того допустить никак нельзя. И Федька припустил еще быстрее, словно кипящим маслом ошпаренный.
- Не убежишь, шлында пузатая! Нынче же поросям скормлю!
- То костлявая, то пузатая... Ты б хоть определился бы!
Кричать в ответ Федьке было и трудно, и больно, и надобно. Гордость его мужскую папаша задел. Нашел бродягу и тунеядца! И как только у него язык в роте повернулся так брехать?
- А то уж детки мои сами поглядят, на рагу тебя покромсать, иль на суп оставить. Ату его, мои крошки!
