В Хартвелл-Мэноре тишина никогда не была просто отсутствием звука. За двести лет своего существования этот дом из тёмного, пористого суссекского песчаника научился впитывать человеческие голоса, шаги и вздохи, превращая их в тяжелое, неподвижное молчание. По вечерам, когда южный туман поднимался от реки Белл и густым саваном ложился на холмы вокруг Беллмура, поместье казалось вырезанным из сумерек монолитом, окончательно отрезанным от остального мира.
Без десяти восемь вечера в библиотеке на первом этаже горела только одна настольная лампа с абажуром из зелёного стекла. Её мягкий, почти хирургический свет выхватывал из темноты полированную поверхность массивного письменного стола из махагони, стопку гербовой бумаги, бронзовый колокольчик для вызова слуг и тяжелое кожаное кресло с высокой спинкой.
В кресле сидел Ричард Хартвелл. В свои шестьдесят два года он сохранил прямую осанку человека, привыкшего отдавать приказы и не терпящего возражений. Его седеющие каштановые волосы были гладко зачёсаны назад, а на строгом, испещрённом глубокими морщинами лице застыло выражение холодной, отстранённой сосредоточенности.
Перед Ричардом лежал документ, которому предстояло поставить точку в двухсотлетней истории семьи. Проект договора купли-продажи Восточного выгона. Четыреста акров плодородной земли, соснового леса и старого парка, примыкавшего к поместью.
Ричард аккуратно поднёс к глазам перламутровое пенсне и прочёл параграф, касающийся границ передаваемого участка. Покупателем выступал лондонский девелоперский синдикат, намеревавшийся застроить выгон типовыми виллами. С финансовой точки зрения решение было безупречным: содержание Хартвелл-Мэноре ежегодно поглощало астрономические суммы, крыша восточного крыла требовала капитального ремонта, а счета за отопление и налоги увеличивали брешь в семейном бюджете. Продажа земли давала нужный капитал.
Он не чувствовал сожаления. Сожаление, по мнению Ричарда, было эмоцией слабых людей, не способных смотреть в лицо сухой математической реальности.
Дверь библиотеки, ведущая в центральный холл, тихо скрипнула. В комнату вошла Мэри Белл.
Служанке было пятьдесят восемь лет, и последние тридцать из них она провела в этих стенах. В руках она держала поднос из тёмного дерева, на котором стоял фарфоровый чайник, чашка и небольшой хрустальный графинчик с лекарственной микстурой, которую Ричард принимал от повышенного кровяного давления.
— Я принесла ваш вечерний чай, мистер Хартвелл, — тихо произнесла Мэри, останавливаясь у края стола.
