«Проваливай отсюда, тебе здесь не рады».
Эти фразы клеймом отпечатались у меня в голове и сопровождали на протяжении всей жизни. Я вёл оседлый образ жизни и в целом ничего собой не представлял: личной жизни не имел, существовал затворником в небольшой квартире.
Однажды, вспоминая все былые истории, проходя мимо подъездной арки, я увидел парней. «Типичные гопники», — подумал я. Накинул капюшон поверх кепки, опустил глаза и попытался их обойти.
Один из них жёстко боднул меня плечом и, схватив за плечо, остановил.
— Кто такой?
Вопрос был поставлен не слишком чётко, и я решил, что это хороший шанс впервые показать себя с сильной стороны и съязвил:
— Человек. А ты что за существо?
Ему это явно не понравилось. Он начал толкать меня, провоцировать и повышать голос, переходя на привычный уличный дискурс.
Он приблизился, замахнулся — и…
Нож. Печень.
Парень лежал на земле, а на его прежде белоснежной футболке расплывалось красное пятно. Всё происходило словно во сне. Я даже не заметил, как остальные парни убежали, спасаясь от возможных проблем.
Я начал проверять ему пульс.
«Что же делать? Похоже, я его убил».
Расчётливо перебрав все возможные варианты, я принял решение спрятать тело. К счастью, городок у нас был небольшой, и этот вариант вполне мог сработать. Закопать, спустить в реку — первое, что приходило в голову.
Но как его дотащить? Туша весом под восемьдесят килограммов с моими палочками вместо рук явно не поддалась бы.
В итоге я понял, что, видимо, придётся бежать. Нож я, конечно, забрал с собой.
«Стоп. А откуда нож?»
Когда я говорил, что всё было словно во сне, я не шутил. Я действительно не помнил, чтобы брал нож с собой на прогулку. У меня не было никаких маргинальных наклонностей.
И я побежал — бежал изо всех сил, потому что боялся. Боялся полиции, боялся тех парней, боялся самого себя.
Я держал нож в кармане и думал: «Как я докатился до этого?». Самый настоящий убийца, трус, сбежавший от последствий.
Я остановился и, тяжело дыша, начал рассуждать:
«Я лишил человека жизни, но ведь он хотел меня ударить? А если бы он проломил мне голову? Тогда мне было бы не до смеха — смеяться было бы уже нечем».
Где та грань между добром и злом, которая была бы приемлема? Имею ли я право определять её? Может, государство уже решило всё за меня, и я не должен думать иначе?
«Нет, глупость. Сейчас тебе нужно залечь на дно, а потом будешь рассуждать».
И я снова побежал.
Подбегая к своему дому, я заметил нечто странное: домофон не работал, а дверь была открыта. Причём открытыми оказались все двери. Я оглянулся назад — на улице никого не было.
