Мне снится раковая клетка, с большим ядром неправильной формы и неоднородной цитоплазмой. Она хитрая, эта клетка. Иммунитет её не замечает из-за изменённой мембраны, а любое лекарство она немедленно выталкивает наружу.
Я ввожу в клетку новый многофункциональный препарат. На аналитической этикетке напечатано название — MIR-17, от моего имени — Мирослав. С интересом наблюдаю, что произойдёт дальше. Малые РНК выключают в клетке ген лекарственной устойчивости, второй компонент не даёт ей восстановиться, а третий, противоопухолевый, её добивает. Клетка распадается, клетки больше нет. Я ликую. Это прорыв!
Просыпаюсь я от запаха кофе даже раньше, чем от звонка будильника: с вечера настроил на кофемашине время варки и режим. С тихим жужжанием плавно разъезжаются тёмные шторы, яркий свет врывается в комнату, бьёт по глазам.
— Доброе утро! — приветствует меня голосовой помощник. — Уже семь часов. Пора вставать. Температура воздуха от плюс двадцати до плюс тридцати одного, ясно, без осадков, слабый южный ветер…
Я отбрасываю лёгкое одеяло и вскакиваю с постели. Пятнадцать минут на бритьё, умывание и одевание, двадцать на завтрак — и на работу, в лабораторию.
Сажусь в автомобиль, припаркованный на стоянке у моего многоэтажного дома. Бортовой компьютер оживает: вспыхивает на панели логотип «Заслона», вертится красная шестерёнка в треугольнике.
Между мной и автомобильным компьютером частенько случаются трения.
«Биоконтроль выявил признаки усталости. Рекомендовано перейти на автономное вождение», — иногда выдаёт он и отказывается заводить мотор. Возражать и возмущаться бесполезно, приходится подчиняться.
Сегодня бортовой компьютер милостиво разрешает вождение: «Биоконтроль пройден. Состояние вашего здоровья в норме. К управлению автомобилем допущены». Ремень безопасности автоматически защёлкивается, притягивает меня к спинке кресла.
Через полчаса я в лаборатории. Иду по коридору, киваю, здороваюсь с коллегами. Переодеваюсь в стерильную медицинскую униформу, натягиваю латексные перчатки и прохожу через тамбур в изолированный блок вивария. Здесь, в боксах, мы содержим мышей с иммунодефицитом. В общем виварии такие зверьки не выживают, любая инфекция для них смертельна. Стерильность тут, как в операционной, индивидуальная фильтрация воздуха в боксах на входе и выходе.
Лаборантка, моя помощница, кормит мышей стерилизованной зерновой смесью.
— Как сегодня наши пациенты? — шучу я. — Ничего не случилось в моё отсутствие?
За маской не видно губ, но глаза лаборантки теплеют: она улыбается.
