Дождь в Рёберном Холме шёл не водой – он сочился.
Из трещин в гигантских костях, из пор мёртвой плоти, из глазниц черепов, вмурованных в стены хижин, капала лимфа – тёплая, мутная, с запахом сгнившей благодати. Мира стояла под обломком рёберной дуги и смотрела, как капли стекают по её предплечью. Не смывали грязь. Впитывались.
Она давно перестала считать дни.
Но знала: с тех пор как убила великого бога, прошло семь циклов распада. Семь раз мир содрогнулся, сбрасывая пласты плоти, как змея – старую кожу. А теперь, восьмой раз, он начал сбрасывать её.
Её руки покрылись плёнкой.
Не шрамами, не коркой – именно плёнкой: полупрозрачной, эластичной, с прожилками, похожими на капилляры. Когда она сжимала кулак, плёнка натягивалась, как мембрана барабана. Под ней пульсировала не кровь – что-то иное. Что-то, что помнило, каким было сердце великого бога до первого удара её клинка.
– Святая… – прохрипел голос за спиной.
Мира не обернулась. Она больше не святая. Она – отступница. Убийца. Но в Рёберном Холме, где дети рождались с зубами, а старики умирали, выгрызая собственные кишки от голода, любое имя, с привкусом былой силы, звучало как молитва.
Ребёнок. Не старше пяти. Левая рука – сплошной ожог от кислотного дождя. Глаза – слишком большие для лица, выточенного голодом. Он протянул руку, не дрожа. Он знал: если дрожать – больнее.
– Ты исцеляла раньше. Говорят, ты могла вернуть душу умершему.
– Говорят много глупостей, – ответила Мира. Голос звучал глухо, будто из-под земли.
– Мама умерла. Отец ушёл за пределы. Я один.
Он не просил. Он сообщал. Как будто это меняло что-то.
Мира знала, что должна уйти. Повернуться и уйти в туман, где лимфа падает плотнее, где стены шепчут на забытом языке. Но в глазах мальчика не было страха. Только вопрос: «Почему ты не делаешь то, что можешь?»
Она сняла перчатку. Плёнка на ладони блеснула, отражая тусклый свет гниющих грибов над головой. Мира коснулась ожога.
На мгновение – тепло. Знакомое. То самое, что когда-то лилось из её ладоней, как вода из источника. То, за что её называли святой.
Потом – слияние.
Её кожа не исцелила рану. Она проросла в неё. Плёнка легла на обожжённую плоть, как корень на гниющую древесину. Мальчик ахнул. Его глаза распахнулись – не от боли, а от удивления. Он почувствовал, как что-то входит в него. Что-то тёплое. Живое.
Мира рванула руку назад.
Слишком поздно.
Кусок его плоти – вместе с ожогом, с костью, с нервом – остался на её ладони, приросший, как ткань на ране. Мальчик упал. Его рот открылся, но звука не последовало. Он задыхался. Не от раны – от пустоты. Тело не могло понять: чего не хватает? Руки? Души? Смысла?
