Деревня жила так, словно время в ней договорилось не торопиться.
Утром деревня просыпалась движением: где-то открывалась дверь, где-то скрипела телега, где-то на мгновение поднимался дым, а затем снова оседал, словно не хотел подниматься слишком высоко. Дома стояли близко друг к другу, как люди, которые давно знают соседей и не ждут от них сюрпризов. Заборы были невысокими — не для защиты, а для порядка.
Каэль знал в деревне каждую тропинку. Знал, где земля всегда мягче после дождя, где доска на мостике чуть прогибается, а где скрипит так, что лучше идти медленнее. Он знал, кто и во сколько выходит по утрам, знал, в чьём окне свет загорается первым, а в чьём — последним.
С раннего утра он был на ногах. Помогал там, где просили, и там, где не просили, но ожидали. Перенёс мешки с зерном, подправил перекошенную дверь сарая, заменил сгнившую доску у колодца. Работа была привычной — такой, где руки думают за человека.
Но сегодня руки Каэля всё время запаздывали, будто они не хотели, чтобы этот день заканчивался.
Он знал, что завтра, когда ему исполнится пятнадцать, утром его позовут.
Не с упрёком и не с угрозой. Просто позовут — как зовут того, кому пора определиться. В деревне это считалось почти заботой. Здесь верили, что человеку вредно долго оставаться без профессии.
Он представлял этот разговор слишком ясно. Староста будет говорить спокойно, чуть наклонив голову, словно делясь чем-то важным. Кто-нибудь из старших добавит, что время сейчас непростое, что лучше держаться вместе. Потом скажут, что Каэль сильный, надёжный, что такие люди нужны, и что здесь для него найдётся место.
И в конце — пауза. Та самая, в которой от него будут ждать согласия.
Он мог согласиться. Мог выучиться ремеслу. Мог жить спокойно, делая полезное и не докучая никому лишними вопросами. Эта жизнь была бы понятной и удобной.
Но каждый раз, когда он представлял себя через несколько лет, внутри возникало ощущение, будто он смотрит на собственное отражение, которое уже не дышит.
К полудню Каэль понял, что больше не может притворяться занятым. Он вытер руки, надел куртку и пошёл к трактиру.
Трактир стоял чуть в стороне от главной улицы, ближе к дороге. Он был чем-то вроде границы между деревней и тем, что начиналось за ней. Здесь чаще говорили о чужих местах, здесь иногда задерживались путники, здесь слышали новости раньше, чем они становились слухами.
И здесь почти всегда сидел старик Торен.
Каэль знал Торена несколько лет — с тех пор как тот поселился в деревне. Каэль был достаточно молод, чтобы слушать его рассказы всерьёз, в отличие от завсегдатаев трактира, которые считали старика чудаком и фантазёром.
