Глава 1. Утро, которое всё изменило
Василий Васильевич Тимохин ненавидел ноябрь с остервенением человека, чья жизнь подчинена жесткому графику дежурств и планерок у главного врача. Не тот меланхоличный ноябрь из стихов Есенина, где «отговорила роща золотая», а реальный, отечественный — время года, когда небо провисает под тяжестью свинцовых туч, а асфальт окончательно сливается с грязью в единую субстанцию цвета отчаяния.
Пять сорок утра. Город спал тяжелым сном хронического алкоголика перед сдачей годового отчета. Фонари моргали в приступе коллективной депрессии, освещая тропинку между гаражным кооперативом «Мечта автолюбителя» и бетонным забором заброшенного кирпичного завода.
Тимохин бежал. Это была не спортивная трусца для здоровья, а специфический аллюр бюджетника: голова втянута в плечи, подбородок защищен от ветра жидкой бородкой клинышком, руки работают поршнями, дыхание вырывается густыми клубами пара. До районной больницы имени Семашко оставалось ровно два километра по прямой. Если считать крюк через промзону, куда без ОМОНа или хотя бы травматолога соваться было опасно для жизни, то все три. Но Василий знал короткий путь. Короткий и скользкий.
— Чтоб тебя! — просипел он, когда левая нога наехала на невидимую ледяную линзу. Мир совершил кульбит. Правое плечо встретилось со смерзшимся сугробом раньше, чем мозг успел осознать физику процесса. В голове пронеслась короткая клиническая мысль о компрессионном переломе копчика и грядущем позоре перед заведующим отделением Петром Игнатьевичем. Петр Игнатьевич был суров, пах формалином, валокордином и старыми газетами. Опоздание грозило лишением премии, а премия Василию была нужна отчаянно. У него перегорела спираль в чайнике «Тефаль», который помнил еще дефолт девяносто восьмого, а главврач прозрачно намекал на внеочередную аттестацию, требующую нового костюма. Старый после инцидента с лопнувшими брюками при вправлении сложного вывиха бедра (не выдержала ткань) годился теперь только для покраски забора на даче покойной бабушки.
Василий перекатился, вскочил, отряхнул видавший виды пуховик и прибавил ходу. Впереди замаячила фигура. Старушка. Классическая такая бабулька-городская партизанка, пережившая войну, перестройку, деноминацию и падение метеорита над Челябинском. Она стояла точно посреди тропинки, перегородив ее авоськой, из которой торчало горлышко трехлитровой банки с мутным рассолом, и клюкой. Деревянной, узловатой, отполированной тысячами рук до блеска эбонита. На голове старушки красовался пуховый платок, завязанный так туго, что уши наверняка сплелись узлом где-то на затылке.
