Глава 1. Отпуск, который я заслужила
Дарина
Маршрутка воняла бензином, козьим сыром и чьей-то героической верой в то, что дезодорант — изобретение для слабых духом.
Я вцепилась в поручень, когда «Газель» вильнула на очередном повороте серпантина, и меня швырнуло в соседа — широкого, молчаливого деда в папахе, который даже не покачнулся. Посмотрел на меня, как горы смотрят на облака, — с вечным терпением и лёгким снисхождением, — и продолжил жевать свой лаваш.
— Простите, — пробормотала я, пытаясь впихнуть себя обратно в пространство между ним и стенкой маршрутки.
Себя. Всю себя. Пятьдесят второй размер себя.
Нет, вру. Пятьдесят четвёртый. Пятьдесят второй был в январе, до того, как Игорь сказал то, что сказал, и я две недели питалась исключительно тортами, слезами и жалостью к себе. Теперь, наверное, пятьдесят четвёртый. Я не проверяла. Я вообще выбросила напольные весы в мусоропровод на следующий день после разрыва, и это, между прочим, было единственное решение за последний месяц, о котором я ни секунды не жалела.
Маршрутка нырнула в тень нависающей скалы, и я прижалась виском к стеклу. Прохладное. Грязное. Со следами чьих-то пальцев и одинокой мухой, которая билась между рамами с упорством, достойным лучшего применения.
Я её понимала. Я тоже всю жизнь билась в стекло, пытаясь вырваться куда-то, где воздух чище, а люди не смотрят на тебя так, будто ты заняла чужое место.
Хотя — чего уж. Место в маршрутке я действительно заняла. И даже немного прихватила соседское.
За окном плыли горы — совершенно невозможные, неприличные в своей красоте. Хребты громоздились друг за другом, как великаны, заснувшие стоя, и солнце ложилось на их бока золотым маслом. Ущелья были залиты синевой, а где-то далеко внизу, в нереальной глубине, блестела ниточка реки — тонкая, как серебряная цепочка, которую Игорь подарил мне на полгода отношений и которую я так и не смогла заставить себя выбросить.
Цепочку не выбросила. А весы — пожалуйста.
Логика у меня всегда была своеобразная.
«Газель» подпрыгнула на ухабе, и я прикусила язык. В буквальном смысле — до крови. Во рту стало солоно. Внизу живота протянуло — тупо, лениво, как перед месячными, только до них было ещё дней десять. Я машинально прижала ладонь к животу и тут же убрала: дед покосился.
Ничего. Дорога. Тряска. Шаурма с вокзала, которую я купила у мужчины с золотым зубом и глазами побитой собаки. Пройдёт.
Всё всегда проходит. Это мне ещё бабушка говорила, царствие ей небесное, пока подкладывала третью котлету: «Кушай, Даринка. Жизнь — штука длинная, а худые быстро ломаются».
