ГЛАВА 1. ГИДРАВЛИЧЕСКИЙ УДАР
Девять тысяч пятьсот метров над головой — это не просто сухая, безжизненная цифра из учебника океанологии, которую школьники заучивают перед экзаменом. Это физическая величина, которую Дмитрий Петрович Кузнецов чувствовал каждой клеточкой своего тела: копчиком, затылком и каждой старой пломбой в челюсти, которая начинала ныть при малейшем изменении парциального давления. На такой глубине толща воды перестает быть привычной нам податливой жидкостью; она превращается в осязаемую, монолитную и бесконечно враждебную массу, которая только и ждет момента, чтобы найти в титановой скорлупе «Мирного-12» хотя бы одну, самую крохотную молекулярную слабину. Димыч, как называли его на станции последние три года, поправил старую, промасленную кепку и прищурился, вглядываясь в рябящие мониторы. В центральном посту пахло озоном, разогретым пластиком и вечным, застоявшимся несвежим чаем. Этот запах давно стал для него родным, как запах старого гаража в его далеком подмосковном детстве, где он часами ковырялся в моторе отцовской «Явы».
Здесь, в герметичном коконе из титана и сложных композитов, каждый звук имел свое, почти сакральное значение. Мерное, усыпляющее гудение вентиляторов системы жизнеобеспечения, тихий, едва различимый писк датчиков давления, отдаленный стон гидравлических приводов. Димыч знал этот организм как свой собственный. Он слышал, когда один из внешних насосов начинал «сбоить», еще до того, как бесчувственная автоматика выдавала ошибку на главную панель. Сегодня станция вела себя тихо, даже слишком тихо. Океан снаружи казался мертвым, застывшим под колоссальным, многомиллиардным весом самого себя. Дмитрий Петрович перевел взгляд на датчик внешней температуры: четыре градуса Цельсия. За бортом царила вечная, абсолютная ночь, ледяная и равнодушная, способная раздавить человека в пыль быстрее, чем тот успеет осознать собственную смерть. Он снова посмотрел на джойстики, чувствуя привычное онемение в кончиках пальцев. Семнадцать лет в профессии, сотни погружений, но Марианская впадина всё равно вызывала у него подсознательный, животный трепет. Это было похоже на пребывание в утробе какого-то древнего, невообразимо огромного чудовища, которое пока еще — по какой-то своей прихоти — позволяет тебе дышать.
— Дима, возьми чуть левее. Еще три градуса, не больше, — голос Марины Викторовны Соколовой, главного биолога экспедиции, прозвучал прямо над его ухом, заставив Димыча вздрогнуть.
Она стояла слишком близко, нарушая его личное пространство, и Дмитрий Петрович отчетливо чувствовал тонкий, совершенно неуместный в этом стальном склепе аромат её цветочного крема для рук. Марина была девушкой волевой, сохранившей опасный азарт первокурсницы. На такой глубине это любопытство порой граничило с безрассудством. Она видела в бездне не угрозу, а бесконечную сокровищницу, и это раздражало Димыча, который привык относиться к воде как к хищнику, затаившемуся за пятисантиметровым слоем металла.
