Будильник Илья ставил на без десяти три, хотя смена начиналась в четыре, а дорога до станции занимала десять минут пешком. Полчаса уходило на то, чтобы собрать тело обратно в рабочее состояние: холодная вода на лицо, две кружки растворимого кофе подряд, долгая разминка кистей, которые к утру сводило так, что пальцы не сразу сгибались в кулак. Форма висела на гвозде у двери, отглаженная с вечера, — единственная вещь в квартире, которую он содержал в порядке, потому что за мятую форму делали замечание, а за неубранную квартиру пока ещё никто не делал.
Кухня встретила его привычной темнотой. Свет он не включал из принципа: глаза, привыкшие к лампочке над плитой, потом полчаса слепли в полумраке вестибюля, а за полчаса слепоты на посту можно пропустить что угодно, от забытого рюкзака до человека с ножом. На столе стояла плоская фляжка из нержавейки, початая с вечера. Илья взвесил её на ладони, прикинул на слух, сколько там плещется, и сделал два глотка, не больше. Норма была выверена годами, как дозировка у фармацевта: достаточно, чтобы руки не тряслись к середине смены, и недостаточно, чтобы кто-нибудь унюхал сверх обычного фона, который все давно унюхали и перестали обсуждать вслух.
На холодильнике, под магнитом в виде черноморской ракушки, висела фотография, пожелтевшая по краям, потому что провисела так больше десяти лет. Илья на неё не смотрел. Он давно перестал смотреть в ту сторону кухни и уже не замечал, что делает.
Он вышел из дома в двадцать минут четвёртого. Улица была пуста, фонари горели через один — экономия добралась и до района, не только до вестибюлей, — и Илья шёл своей обычной дорогой, глядя под ноги: смотреть по сторонам в этот час было не на что. Мусоровоз урчал где-то за домами. Над круглосуточной аптекой мигал зелёный крест, и в его свете асфальт отливал болотом. Пахло мокрыми листьями и остывшим за ночь бетоном.
* * *
На станцию он вошёл через служебный вход. Эскалаторы ещё стояли. Илья пошёл вниз пешком, по неподвижным рифлёным ступеням, держась за чёрный резиновый поручень, который в выключенном состоянии был холодным и чуть липким на ощупь. Станция была глубокого заложения, одна из старых, сталинских, и спуск на своих двоих занимал почти четыре минуты. Лампы-торшеры вдоль балюстрады горели через одну, и шахта уходила вниз ступенчатой тенью, в конце которой светлел вестибюль.
На середине спуска у Ильи всегда начинало закладывать уши. Он сглатывал, в голове щёлкало, и мир на секунду становился ватным, а потом снова резким. Каждую смену одно и то же, и ни разу он не додумался спросить, нормально ли это или только у него так.
