Порой диву даёшься, как легко изувечить человека. Стоит поскользнуться на гололедице, споткнуться на лестнице, оступиться на проезжей части – казалось бы, всего секунда свободного полёта, но вспоминать о ней будешь до самой смерти. Некоторые травмы проходят без следа, другие остаются лишь неприглядными отметинами на коже, а третьи могут напрочь расчеловечить, сделать овощем, заставить умолять о смерти: была нормальная жизнь – и нет её. Бывают и шрамы, которые выжжены на подкорке мозга, но от этого они не менее глубоки.
Перелётные птицы, затянувшие с отбытием до позднего октября, с высоты своего полёта могли увидеть, как с “каширки” на МКАД съехала маленькая синяя точка. За рулём “вольво” был молодой человек двадцати с лишним лет. Справа от него на переднем сиденье, будто отходя от наркоза, вяло шевелил лапами здоровенный чёрный кот.
Глядя на тёмно-серый асфальт и куда менее серое небо, Артём Смирнов старался думать только о хорошем. О новой машине, о нажитых деньгах, о том, что вышел сухим из воды. Жизнь-то налаживается, упрямо твердил он сам себе. Но в глубине души понимал, что нет, не налаживается. Просто поделилась на “до” и “после”. Тот Тёма, робкий и готовый пускать жизнь на самотёк, сгинул в подмосковном захолустье. Сейчас из глубинки под названием Пеплово Поле в Москву возвращался совершенно другой человек.
Если верить навигатору, до дома оставалось полчаса езды. Парень прищурился и подозрительно посмотрел на приборную панель. Стрелка уровня топлива показывала четверть бака. В последний раз “вольво” заправляли, когда Кабан подогнал машину к дому Вяземского, да и от Каширы до Москвы путь был неблизкий. Вдобавок к этому Артём понимал, что через пару дней ему предстоит поездка обратно – на пепелище. И одному богу было известно, поедет Смирнов в тишине и покое, либо же под чужим надзором и впопыхах.
Сейчас, впрочем, торопиться было некуда. Да и деньги у молодого человека пока водились. Он сбавил скорость перед съездом и свернул на заправку.
— Девяностого полный бак, будьте добры, — Тёма улыбнулся потёртому заправщику в синей куртке с блестящими отражателями. Судя по двухдневной щетине и огромным кругам под глазами, работяга безнадёжно недосыпал, но нашёл в себе силы вымученно улыбнуться в ответ.
“Надо бы на чай ему оставить”, в Артёме проснулась минутная щедрость, посещающая только внезапно наживших денег людей. В кармане толстовки напомнила о себе плотная кубышка хрустящих рыжих “Хабаровсков”, слишком толстая, чтобы уместиться в кошельке. “Только сперва разменять.”
