Разве существует более терпкое и утешающее гордыню удовольствие, чем плыть в серый предутренний час по мокрому асфальту спящего города, представляя под своими ногами мостовую? Звук шагов, разносясь по пустой улице, напоминает поступь судьбы или её вершителя, умело воссоздаваемый оркестром. Если занести ногу медленно и опустить её тяжело, размашисто, то можно уловить отзвук или глухой, или чуть ярче, и убедиться, что никто более за тобой не идёт, никто не прислушивается к ровному, уверенному дыханию.
Следуя за этими мыслями, Симеон Гильза незаметно добрался до поворота, отсчитав всего сто двадцать шагов. По одному на каждые два удара сердца. Итого двести сорок. С учётом того, что сердце его билось с частотой в шестьдесят сокращений в минуту, выходило всего-то четыре минуты ходьбы. Он привык считать время через пульсацию на шее или запястье, если не мог ощутить биения сердца. Способ надёжный, хоть и несколько относительный.
Гильза жил в своём мире, умело вписывая его в тот, что выстраивался вокруг. Собственно, он не имел привычкой представлять, будто бытие вращается, используя его как ось, при этом не был лишён чувства собственного достоинства и абсурдной гордыни. Чаще ему думалось о себе, как о самодостаточном, талантливом, привлекательном, умелом, в меру обворожительном, но всё же серьёзном и жестоком экзорцисте.
О нет! Нет… Гильза никогда не изгонял из людей и нечто жуткое, именуемое в обыденности дьявольщиной. В его перевёрнутом мире экзорцист лишал доброго и светлого. Выкуривал, вытягивал, извлекал, как хирург удаляет здоровый зуб, вырезает аппендикс или стачивает мозоли. Зачем? Симеон Гильза не знал сам. Вернее – знал, но в такие минуты, как эта, предпочитал не помнить.
Вдоль его шеи, спрятанной под тугим воротом рубашки, затянутым тонким старомодным галстуком, проскользнула вечная подруга, охотливо выныривая из уютного внутреннего кармана пиджака, где обычно коротала время в поездках. Влажный осенний воздух привлекал существо, зависящее от температуры, страхом скорой гибели, ведь она – старая змея, давно уже уподобилась своему хозяину в губительной тяге к риску и опасности, так приятно щекотавшими почти атрофировавшиеся нервы.
– Неплохой городок, согласись, милая? – пропел Симеон, проводя пальцем по прохладной чешуе.
Ответа не последовало – было бы странным, если всегда молчаливое животное издало бы звук. Гильза в принципе не любил шума: ни того, который создавал сам, ни того, который извергали из себя другие. Может, поэтому он везде таскал с собой безымянную змею. Теперь-то вспомнить, откуда она взялась, не представлялось возможным.
