Глава 1. Горизонт обыденности
Алексей проснулся от холода.
Окно в его комнате было старым, деревянным, с щелями, которые мать каждую осень затыкала ватой. Но вата вывалилась, и теперь ноябрьский воздух сочился внутрь тонкими ледяными струйками. Лёша открыл глаза и увидел над собой белый потолок с жёлтыми разводами от протекшей крыши. Он лежал, натянув одеяло до подбородка, и смотрел, как пар от его дыхания поднимается к потолку и тает.
За стеной уже гремели вёдра. Сёстры встали раньше.
Их было двое — Оля и Катя, погодки, семнадцать и восемнадцать лет. Они были высокими, громкими, уверенными в себе. Когда они смеялись, в доме дрожали стёкла. Когда ссорились — дрожали стены. Лёша никогда не мог понять, любят они друг друга или ненавидят. Наверное, и то и другое одновременно. Так бывает у людей, которые живут слишком тесно.
Оля уже кричала из кухни что-то про молоко, которое убежало, и про Лёшку, который опять проспал. Катя вторила ей, но слов было не разобрать из-за шума воды. Мать молчала — она всегда молчала по утрам, экономя силы на день.
Лёша сел на кровати. Холодный пол обжёг босые ступни. Он быстро нашёл носки — дырявые, но тёплые — и натянул свитер, который был ему велик. Свитер раньше принадлежал деду. Дед умер год назад, но вещи его ещё жили в доме. Мать не могла их выбросить. Или не хотела.
Завтракали молча. Каша с маслом, хлеб, чай. Отец уже ушёл на ферму — он всегда уходил затемно, чтобы не видеть, как просыпаются дети. Не потому что не любил, а потому что не знал, что с ними делать. С девочками ещё говорил — они были старшие, с ними можно было обсудить цены на сено или ремонт крыши. А Лёша... Лёша был другой.
Отец не понимал его. Маленький, худой, с голубыми глазами, которые смотрели слишком внимательно и слишком долго. Отец говорил: «Хватит пялиться, как сыч». Лёша отводил взгляд, но через минуту снова смотрел. Не из упрямства, а из интереса. Ему всё было интересно: как отец держит вилы, как мать месит тесто, как сёстры заплетают друг другу косы. Он не просто смотрел — он изучал.
В школе его не любили за это. Вернее, не то чтобы не любили — не замечали. Он сидел на последней парте, рисовал в тетради круги и линии, которые напоминали орбиты планет, и почти не отвечал на вопросы учителей. Учился он средне. Не потому что глупый, а потому что ему было скучно. Задачи по математике казались плоскими, как доска, на которой их писали. История — набором дат, за которыми не было жизни. Литература — чужими переживаниями, которые почему-то нужно было заучивать наизусть.
