Дождь шёл третий день. Город за окном растворялся в нём, как сахар в стакане остывшего чая: сначала поплыли крыши, потом фонари, потом и сам вечер. Остались только вода в водостоке и ровный серый свет, в котором не понять, утро сейчас или вечер. Матвей сидел за столом и не зажигал лампу. Он давно заметил, что в темноте думается честнее, а честность в последнее время была едва ли не единственным, что он мог себе позволить.
На краю стола лежал распечатанный конверт. Он пришёл ещё утром, и с тех пор Матвей то отодвигал его, то придвигал обратно. Так трогают языком больной зуб: не чтобы стало легче, а чтобы убедиться, что боль на месте. Письмо он знал почти наизусть. «Уважаемый автор, благодарим вас за интерес к нашему издательству. К сожалению, представленная рукопись не соответствует нашему текущему портфелю…» Дальше можно было не читать. Дальше всегда одно и то же, в разных издательствах разными словами: не соответствует, не формат, не время, не нужно. Он давно перестал понимать, что именно в нём не так, и потому начал подозревать, что не так всё.
Ему шёл тридцатый год, а писал он с восьми лет. С той зимы, когда слёг с ангиной и остался дома один: мать взяла лишнюю смену, а других взрослых в доме не было. От скуки и жара он исписал тонкую тетрадь в клетку историей про мальчика, который научился становиться невидимым и так увлёкся, что под конец разучился возвращаться обратно. Вечером пришла Соня, старшая, тогда ещё школьница. От неё пахло снегом и чужой, взрослой усталостью. Она села к нему на край кровати и прочла всё от начала до конца, беззвучно шевеля губами. Он смотрел на её лицо и ждал приговора страшнее любой болезни. Соня дочитала, помолчала, потрепала его по влажным волосам и сказала: «Ты у меня молодец». Больше в тот вечер никто ничего не сказал, но Матвей запомнил его на всю жизнь. Потому что это был первый и, если совсем честно, последний раз, когда написанное им кто-то прочёл до последней строки просто из любви.
Мать он почти не помнил, в его памяти она была всегда уставшей. Она работала на двух работах, приходила затемно, пахла лекарствами и чужими подъездами, ела стоя у плиты и засыпала, не раздевшись до конца. На книги, на его тетради, на всё это «баловство» у неё не оставалось ни сил, ни слов. Не по злобе, а по простой арифметике измотанного человека, у которого на любовь отведён последний, самый скудный час суток. Отца не было. Остались только фотография в ящике и фамилия, которую Матвей носил, как носят чужое пальто. Так и вышло, что по-настоящему растила его Соня: она проверяла уроки, врала учителям, что «мама придёт в другой раз», и первая, единственная, читала всё, что он писал. Он вырос с твёрдым, ни на чём не основанным убеждением, что где-то есть мир, в котором его прочтут и оценят, и что попасть в этот мир — значит наконец расплатиться со всеми, кто в него не верил. Он ещё не понимал, что расплата бывает и в обратную сторону.
