Каждый город, доживший до седых волн, рождает свои мифы. Говорят, в давние времена река Нева пела так громко, что её было слышно в пригородах. Говорят, брусчатка Невского помнила шаг каждого, кто по ней прошёл, и в тишине ночи могла повторить эту поступь – пугая сторожа или пьяного поэта. Говорят, в шпилях жили ветры-повесы, воровавшие у девушек вздохи, а в гранитных львах дремала память самого камня.
Но это было давно. Мифы устаревают. Город взрослел, обрастал сталью и стеклом, и старые голоса один за другим смолкали, заглушённые гулом метро и воем сирен. Магия не умерла – она испугалась. Она спряталась. Она стала тихой.
Она стала трещиной в витрине, складывающейся в узор, похожий на руну «не замечай». Она стала эхом во дворе-колодце, повторяющим забытый детский стишок. Она стала тенью, которая, если её не видеть боковым зрением, иногда шла не за своим человеком. Она стала дефектом плёнки, глюком навигатора, странной находкой в кармане старого пальто.
И появились те, кто это замечал. Не герои с мечами, а чудаки. Наблюдатели. Слухачи. Девочка, слышавшая в гудке теплохода ноту «ля» такой чистоты, что у неё слезились глаза. Мальчик, видевший, как голубиная стая на рассвете выстраивается в идеальный, невозможный треугольник на пять секунд, а потом рассыпается. Старик, чьи часы шли точно только в одном дворике. Их считали мечтателями, странными, «не от мира сего». Они и правда были не от этого мира. Они были от его изнанки.
А на самой изнанке, в пространстве между забытой датой и стёртой надписью, уже шевелилось нечто другое. Не миф, а его антипод. Не память, а её отсутствие, обретшее форму и голод. Оно не спешило. Оно ждало, когда последний звонкий мост замолчит, когда последний хранитель шёпота ослепнет. Оно пожирало тишину, оставшуюся после забытых мелодий, и называло это прогрессом.
И вот уже был почти забыт район Семи Ветров, где флюгера пели хором. Вот уже начал затихать, сбиваясь с ритма, район Каменистых островов – последний, где мостовые ещё помнили цокот конских копыт, а стены хранили тепло печных труб.
Никто не объявлял войну. Войны за тишину не объявляют. Их просто однажды замечают – по внезапной пустоте в знакомом месте, по чувству, будто из кармана памяти выпала какая-то мелкая, но важная вещица. И тогда остаётся только одно: попытаться расслышать последний шёпот и разглядеть последнюю тень, прежде чем они исчезнут навсегда.
Потому что если смолкнут все шёпоты – воцарится не тишина, а немота. И если развеются все тени – останется не свет, а ослепительная, беспросветная пустота.
