5 декабря 1870 года. Пюи, близ Дьеппа, Нормандия. Дом Александра Дюма-сына.
Дождь хлестал по стеклам с той яростью, какая бывает только в декабре у моря. В спальне на втором этаже горела одинокая свеча. Ее свет метался по стенам, выхватывая то золоченый корешок книги, то край бархатной портьеры, то лицо умирающего.
Александр Дюма-отец лежал на огромной кровати красного дерева. Грудь вздымалась тяжело, с присвистом. Ему было шестьдесят восемь. Тело, которое он сорок лет тратил на пиры, дуэли, любовниц и бессонные ночи за письменным столом, отказывалось служить. Врачи разводили руками: сердце, печень, почки — всё сразу.
У постели сидели двое: Александр Дюма-сын — строгий, подтянутый, с вечно осуждающим выражением лица, — и старая служанка Мари, помнившая «месье Александра» еще молодым и нищим.
— Воды, — прохрипел умирающий.
Дюма-сын поднес к его губам стакан. Рука не дрожала. Он привык к смерти: его мать угасала от чахотки месяц за месяцем, и он видел это своими глазами. Но сейчас было иначе. Сейчас умирал отец — человек, которого он боготворил и стыдился одновременно.
— Папа, — сказал он тихо. — Ты бредил сегодня ночью.
— Я всегда брежу. — В голосе старика мелькнула прежняя усмешка. — Я писатель. Бред — моя профессия.
— Ты говорил по-русски.
Свеча треснула. Служанка Мари вздрогнула во сне и перекрестилась, не просыпаясь.
— Что я говорил? — спросил Дюма-отец, и его глаза — светло-карие, почти желтые — вдруг стали ясными и трезвыми.
Дюма-сын достал из кармана листок.
— Я записал. Ты произнес: «Блажен, кто посетил сей мир в его минуты роковые…» Потом: «Пора, мой друг, пора…» — Он поднял глаза. — Это стихи. Русские стихи. Откуда ты их знаешь?
— Ты уверен, что я их не знаю?
Вопрос повис в воздухе. Дюма-сын почувствовал холодок — тот самый, который испытывал в детстве, читая отцовские романы.
— Принеси мой бювар, — сказал старик. — Тот, старый, с золотым тиснением. В нижнем ящике стола. Ключ под чернильницей.
Сын вышел. Шаги простучали по коридору и стихли. Через минуту он вернулся с потертым кожаным бюваром, который отец возил с собой тридцать лет и никогда не открывал при посторонних.
— Открой.
Внутри лежали пожелтевшие бумаги. Сверху — рисунок пером: профиль человека с бакенбардами и курчавыми волосами. Подпись по-французски: «Moi, à 37 ans. Le jour de ma seconde naissance». «Я в 37 лет. День моего второго рождения».
— Кто это? — спросил Дюма-сын, хотя где-то глубоко внутри уже знал ответ.
