Глава 1. Угроза в прямом эфире
Письмо лежало на самом видном месте — поверх сценария эфира, поверх моих пометок тайминга, поверх всего, что я готовила к записи. Конверт без обратного адреса, плотная белая бумага, машинописный шрифт без подписи. Я развернула его у стола, пока в студии еще шипела кофемашина и Лиза проверяла кабели. Внутри — один абзац и одна фотография.
«Прекратите эфир о спортивном питании. Иначе семья пострадавших покупателей узнает, что это вы их подставили.»
Под текстом — снимок моего подъезда. Тот самый ракурс, с которого снимают скрытой камерой у мусорных баков. Дверь, домофон, козырек, даже трещина на плитке у первой ступеньки. Кто-то подошел к дому ночью и сделал этот кадр: фонарь горел ровно под тем углом, под которым я его видела в три часа, когда возвращалась из типографии.
Я положила письмо на стол, потом снова взяла, чтобы проверить, не приклеена ли к бумаге метка. Ничего. Только запах — мужской, древесный, с холодной нотой, дорогой. Я не узнавала его, но запомнила.
Лиза обернулась от пульта.
— Что там?
Я показала ей фотографию, не прикасаясь к бумаге лишний раз. Она наклонилась, посмотрела долго, потом подняла на меня глаза.
— Это твой дом.
— Мой.
— Яна.
— Я знаю.
Лиза хотела сказать что-то еще, но я убрала письмо в сумку, между папкой с таймингом интервью и старым блокнотом. Не потому что испугалась, а потому что эту бумагу нужно везти юристу, а не оставлять в студии, где у каждого свой ключ. До эфира оставалось сорок минут. Я выпила кофе, который Лиза поставила передо мной без вопросов, и пошла в микрофонную.
Эфир шел нормально первые двенадцать минут. Мы говорили о новых партиях протеина, о сети магазинов, которая торговала фальсификатом под видом европейской сертификации, о показаниях лаборанта, который уволился и согласился дать комментарий только мне лично. Потом в чате появилось сообщение, которое оператор обязан показать в кадре: «Соколова продалась Гордееву. Семью Рощина уже перевезли в Калугу за счет холдинга. Спросите у своей героини, кто платит за билеты».
Я перестала дышать.
Этого не было. Я не перевозила семью Рощина и не брала у Гордеева ни рубля. Но имя источника уже прозвучало в эфире, и теперь любой слушатель мог за минуту найти, где живут эти люди. До прямой атаки на семью — один тап в браузере.
Я дала знак Лизе. Она мгновенно убрала чат из эфира, прикрыв техническими работами. Запись продолжалась, но я слышала свой голос как через вату. Двенадцать минут до конца. Двенадцать минут, в течение которых кто-то рядом со студией уже знал, что я не уйду. Я закончила выпуск, поблагодарила слушателей, отключила микрофон и только тогда сжала кулак под столом.
