Звук тяжелых сапог Азареса эхом отдавался в каменных коридорах цитадели, заглушая далекий гул празднующей победу армии. В воздухе всё ещё висел едкий запах гари и железа, но здесь, в верхних покоях, пахло только сыростью и старым камнем.
Азарес остановился перед массивной дубовой дверью. Его рука, привыкшая сжимать рукоять меча так сильно, что костяшки белели, на мгновение замерла. В полированной поверхности дверного молота отразилось его лицо: жесткие черты, прядь черных, как вороново крыло, волос, упавшая на лоб, и глаза. Золотые глаза. В них обычно горел холодный, неумолимый огонь завоевателя, но сейчас, в полумраке коридора, они казались тлеющими углями, уставшими от бесконечного пепла.
Он толкнул дверь. Скрип петель прозвучал как приговор.
Он ожидал увидеть дрожащую жертву, сжавшуюся в углу темницы. Или, возможно, разъяренную дикарку, готовую кинуться на него с криками проклятий. Он был готов к любому из этих вариантов. Он знал, как ломать и то, и другое.
Но Сицилия стояла у высокого узкого окна, залитая бледным лунным светом.
Казалось, само время споткнулось о неё. Платиновые волосы, длинные и прямые, спадали тяжелой волной до самого пояса, мерцая в полумраке, как лунная дорожка на воде. На ней было платье из тончайшей белой ткани, настолько легкой, что она казалась дымкой. Ветер, пробравшийся через щель в ставнях, играл подолом, открывая вид на её стройные ноги и бледную кожу, чуждую этому суровому краю.
На её запястьях и лодыжках тускло поблескивали массивные золотые браслеты. При каждом, даже самом микроскопическом движении, они издавали тихий, мелодичный звон. Этот звук был невыносимо чужим здесь, среди грубого камня и железа. Это был звук зыбких дюн, звук свободы, которую он у неё отнял.
Сицилия не обернулась сразу. Она смотрела в окно, на бескрайние, незнакомые ей леса его империи.
— Ты должна была быть в подземелье, — его голос прозвучал хрипло, нарушив тишину. Он звучал так, будто не использовал его последние несколько дней. — Там, где держат трофеи.
Медленно, с плавностью, от которой у него внутри всё напряглось, она повернула голову.
Её глаза были голубыми. Не блеклыми, не водянистыми, а глубокими и ясными, как небо над пустыней в полдень. В них не было ни слез, ни мольбы, ни ненависти. Там было лишь спокойное, изучающее любопытство.
— Подземелье — для тех, кто боится темноты, Азарес, — её голос был тихим, но в нём слышался шелест песка, несомого ветром. — А я не боюсь того, что уже видела.
