Часть 1: Деревня у подножия Глотки Мира.
Айварстед не просыпался. Он вытекал из ночной тьмы медленно и неспешно, подобно янтарной смоле, что сочится из надреза на сосновой коре, подчиняясь не столько торопливому солнцу, сколько суровому, неумолимому ритму величайшей вершины Скайрима, да не только всего Скайрима, а даже всего Тамриэля — Глотки Мира. Первым всегда являлся свет, неяркий, размытый, рождённый где-то в ледяных шапках, венчающих вершину, он стекал вниз по каменным ложбинам, словно жидкий, тягучий мёд, разливаясь по склонам. Он озарял сперва острый шпиль гробницы Гейрмунда, что возвышалась на острове посреди озера Гейр, превращая его в призрачный маяк — маяк, который, казалось, светил не для живых, а для душ ушедших, потерявших дорогу к вечному покою. Затем свет касался черепичных кровель мельницы и лесопилки, где огромное колесо, почерневшее от влаги и времени, начинало свой дневной труд сонным, протяжным поскрипыванием. И лишь в самую последнюю очередь, нехотя, пробивался свет сквозь вечную дымку, окутывающую подножие, чтобы осветить главный тракт и каменные стены таверны «Вайлмир», что стояла на пригорке, подобно старому, битому жизнью стражу.
Деревня жила в непрестанном диалоге с исполином, у подножия которого она ютилась. С одной стороны её ласково омывали холодные, прозрачные воды озера Гейр, в которое на востоке впадала река Трева. В кристально чистой глади озера величайшая гора — Глотка Мира, отражалась в перевёрнутом виде — ещё более недоступная и величественная. Отражение сие было столь совершенным, что порой, на закате, когда мир утрачивал свои краски и тонул в багрянце, казалось, будто небо и земля менялись местами, и где-то в бездонной водной глубине лежало иное, незримое небо, по которому плыли рыбы-звёзды, сверкая серебряной чешуёй в вечных сумерках.
С запада же бушевала Чёрная река, рождённая из озёрных глубин и набиравшая свою неистовую силу из ледяных слёз, стекающих с горных ледников. Она вырывалась из озера бурными, пенными порогами прямо за домами, и её непрестанный, всепоглощающий рёв был неизменным фоном всей жизни Айварстеда — белым шумом, который перестаёшь замечать, но в тишине которого начинаешь сходить с ума. Рёв этот был не просто звуком, он был осязаем, как дыхание самой земли; он был вибрацией, что чувствовали подошвами ног все жители, а старожилы шептались, что без этого гула ночи в Айварстеде были бы слишком тихими, слишком пустынными, и тогда каждый услышал бы, о чём на самом деле шепчет Глотка Мира.
Природа здесь являла собой наглядную летопись жестокой борьбы за существование. У самой воды, где пар от горячих ключей смешивался с озерной прохладой, рождая странный, густой туман, в котором каждый предмет казался призраком, буйствовали заросли папоротника и колючего шиповника, а воздух был пропитан запахом серы. Этот запах, резкий и металлический, смешивался с ароматами влажной земли и гниющей листвы, создавая неповторимый букет, который для местных жителей был запахом дома, а для путников — первым знаком того, что они вступили в край, где природа не ведает пощады. Гигантские папоротники, в рост человека, сворачивали свои листья в тугие улитки, которые к полудню раскручивались, выбрасывая в сырой воздух споры, похожие на золотистую пыльцу. В этих зарослях, где вечно царил полумрак, находили убежище мелкие зверьки и непуганые птицы, но никто из местных не осмеливался заходить туда слишком глубоко — поговаривали, что в самом сердце папоротниковой рощи таятся спригганы, загадочные защитники растений из ветвей и изящной женской фигурой, затягивающие вглубь всё, что ступит на их территорию.
