Глава 1. Та, которой не должно быть
В ту ночь, когда всё началось, я шла воровать у мёртвых.
Не из любви к золоту. Не из дурной смелости. И уж точно не потому, что мне вдруг захотелось приключений.
Дорога вела меня на старое Смоленское кладбище, к серебристым листьям лунной сены — редкому растению, которое могло сбить жар у тёти Миры.
Если бы кто-нибудь сказал мне неделю назад, что я, Иара Рут, двадцати шести лет, учительница маленькой школы в трущобах Васильевского острова, полезу ночью через ограду закрытого кладбища, я бы только устало покачала головой.
Но у отчаяния свои привычки.
Когда женщина, вырастившая тебя, уже третий день горит в лихорадке, правила перестают иметь значение. Когда лекарь разводит руками и говорит, что простые отвары больше не помогут, выбора тоже не остаётся. Либо серебряная настойка из Верхнего города, цена которой для меня была почти издевательством, либо лунная сена — если я настолько безумна, чтобы искать её там, где старые камни всё ещё помнят магию.
Серебряной настойки у меня не было.
Оставалось безумие.
Васильевский остров той ночью был сырым, тёмным и злым. Ветер тянулся с воды, лез под воротник, под юбку, под кожу. В канавах стояла чёрная вода. Откуда-то пахло углём, солью и ржавчиной.
Я жила здесь всю жизнь. В той части острова, о которой люди из Верхнего города обычно не вспоминали. Для них это был серый угол Петербурга, для нас — дом.
Здесь жили грузчики, прачки, швеи, вдовы, лодочники, дети с вечно обветренными руками и женщины, слишком рано научившиеся не ждать от жизни слишком многого.
Здесь же была наша школа.
Холодная. Тесная. С печкой, которая всегда требовала больше дров, чем мы могли ей дать. С детьми, которые иногда засыпали над тетрадями не от скуки, а от голода и усталости. Я учила их читать, писать, считать и — насколько хватало сил — не стыдиться того, что им хочется знать больше.
Марта Зорина, моя самая упрямая ученица, приходила раньше всех, даже в лютый холод. А Инга Белецкая, строгая директриса, умела смотреть так, что утихал целый класс, но всё равно оставляла для школьной печки лишнее полено, если видела, что дети мёрзнут.
Это было самое близкое к чуду, что у меня было.
Не любовь. Не друзья. Не семья.
В двадцать шесть лет у женщины вполне может не случиться ничего великого. Особенно если она живёт в трущобах Васильевского острова, преподаёт детям из бедных семей и каждый вечер считает, хватит ли денег на уголь, хлеб и лекарства.
Я давно перестала ждать чего-то для себя.
Но тётю Миру терять не собиралась.
Я остановилась у чугунной ограды кладбища и подняла глаза.
