Два года спустя Элиас Ворн умел видеть серое.
Не метафорически. Не как цвет тоски или спектр душевной раны. Он видел серое бетона под ногами, серое небо над головой, серые костюмы прохожих, спешащих по серым тротуарам к серым офисам. Мир лишился своей хроматической горечи. Лиловые всплески страха, багровые пятна гнева, золотистые струны радости – всё это осталось в прошлом, вместе со спиральными зрачками и со спящим в его кисти чёрным камнем. Теперь его глаза были простыми. Человеческими. Идеальными.
Он ненавидел это.
– Третья чашка, – сказал Грифф, входя в кабинет без стука. Его трость стукнула о косяк один раз – не для опоры, but for emphasis. – Если ты продолжишь так далее, превратишься в кофейное зерно. Станешь горьким и бессонным.
Элиас не обернулся. Он смотрел в окно, на двор, где дети играли в прятки. Он видел, как они бегут, но не видел цветов их игры. Раньше он мог отличить жулика от честного игрока по оттенку желтого вокруг их голов, мог предсказать, кто заплачет, по фиолетовому предвкушению. Теперь он видел только меланхолию физики: движение массы, столкновение тел, падение.
– Я чувствую себя вычеркнутым, – сказал Элиас, и его голос был ровным, профессиональным, как у любого детектива в отделе особо неоднозначных преступлений. – Как будто кто-то стёр меня с акварели и решил оставить только карандашный набросок.
Грифф подошёл ближе. Он был единственным, кто не изменился за эти два года. Его слепота осталась его даром – он всё ещё «видел» мир через эхо и тепло, через вибрацию пола и запахи. И, может быть, поэтому он заметил это первым.
– Ты чувствуешь запах? – спросил Грифф, его ноздри вздрогнули.
– Кофе.
– Нет. Другой. Свежий переплёт. Клей, кожа, крахмал.
Элиас понюхал воздух. Действительно. В комнате, где не было книг кроме полицейских регистров, появился запах старой библиотеки. Но не той, что пахла пылью и плесенью, как «Белый Лемур». Это был запах новой книги, только что сшитой, страницы которой ещё не касались рук читателя. Запах пустоты, готовой к заполнению.
– Вызов, – сказал Грифф, протягивая листок. – Северный район. Канатный переулок. Жильцы жалуются на… он замялся, перебирая пальцами текст, написанный шрифтом Брайля на специальной бумаге. – На «новизну».
Канатный переулок был старым. Элиас знал его ещё с детства – узкая улочка с домами 19 века, фасады которых помнили лошадей и газовые фонари. Но когда они вышли из машины, Грифф замер, а Элиас почувствовал, как волосы на затылке встали дыбом.
Дом не был разрушен. Он не был сгоревшим или заброшенным.
