В клуб Atomic спускались, как в плохую мысль: сперва долго убеждали себя, что всё под контролем, потом миновали железную дверь без вывески, а дальше лестница сама решала за тебя.
Илья насчитал сорок три ступени. На сорок четвёртой телефон потерял сеть, но всё ещё показывал последнее сообщение от матери: «Не забудь купить фильтр. Опять вода пахнет железом». Под сообщением висело Лизино: «Спускайся. Тут сегодня настоящее».
Слово «настоящее» давно стало рекламным. Настоящим называли кофе из капсул, кожаные кроссовки из грибного мицелия и курсы, на которых за семь занятий обещали вернуть контакт с телом. Но Лиза прислала геолокацию без афиши и три чёрных сердца. Илья приехал.
Под землёй между Таганкой и Курской сохранялось старое бомбоубежище. Война, для которой его строили, не случилась; зато случились рейвы, и бетонные кишки города научились переваривать молодость по пятницам. В гардеробе пахло мокрой шерстью, железом и чужими духами. Девушка с выбритыми бровями наклеила Илье на камеру телефона красный кружок.
— Не сдирать до выхода.
— А если мне мама позвонит?
— Мама тебя и без видео узнает.
В главном зале бас шёл не через уши. Он входил снизу, поднимался по костям и на секунду переставлял внутренние органы в более честном порядке. Пол состоял из полупрозрачных резонаторных панелей. Под подошвами расползались световые узоры: спирали, рыбьи скелеты, цветы с геометрически невозможным числом лепестков. Клубный проектор строил их в реальном времени по музыке, температуре и пульсу толпы. На сайте это называлось «киматической средой коллективного присутствия». В туалете кто-то уже переименовал её маркером в «обои для тех, кому мало наркотиков».
Илье хватало наркотиков.
Неоново-зелёная марка лежала под языком, становясь сначала картоном, потом горечью, потом тайной. На упаковке было напечатано: СВЕРХПОЗИЦИЯ / SUBJECTIVITY UNLOCKED. Продавец на Новом Арбате обещал, что вещество «позволяет увидеть операционную систему личности». Илья спросил, можно ли будет откатиться до предыдущей версии. Продавец не засмеялся. Такие люди редко смеются над продуктом.
Теперь тело Ильи то приближалось, то отъезжало на безопасное расстояние. Кисти казались выданными напрокат. В зеркальном металле колонны отражался худой парень двадцати пяти лет: тёмная футболка, острые плечи, лицо человека, которого всю жизнь просили не усложнять. На виске дёргалась жилка. Врач назвал бы это тревожностью. Илья предпочитал слово «предчувствие»: оно ничего не лечило, зато приличнее звучало.
