Смерть вошла под рёбра. Копьё ударило наискось, вгрызлось туда, где кольчуга оставляла тело открытым. Он ещё держался на ногах, когда второе вошло в спину, а удар древком под колени швырнул его наземь. Мёрзлый дёрн жёстко встретил лицо.
Вокруг орали. Лошади ржали надсадно, с присвистом. Железо визжало о железо. Звуки долетали сквозь водяную толщу — глухие, искажённые, потерявшие резкость. Он лежал на боку, прижимаясь щекой к снегу, и смотрел, как чужие сапоги месят красный наст. Своя кровь, чужая — всё перемешалось.
Где-то далеко, за пеленой подступающей темноты, билась мысль. Не о себе. О ней.
Милава. Он не успел. Опоздал на целую жизнь.
Совсем ещё юный воин — считай, мальчишка — склонился над ним, занося меч для последнего удара. Лицо у парня выбелило до костей, рот перекосило. Страх держал его даже сейчас, когда враг уже лежал распластанным на земле.
Удар плашмя по голове обрушил сознание в черноту.
Тишина.
Земля отдавала прелью и чем-то кислым. Темнота сгустилась такая плотная, что её можно было трогать, — и она трогала в ответ. Холодная. Влажная. Обволакивающая.
Он разомкнул веки. Взгляд не поймал ни проблеска — только мрак, только тяжесть со всех сторон: сверху, снизу, справа, слева. Земля. Тело покоилось в земле.
Пальцы загребли горсть сухого крошева. Труха. Листья? Истлевший саван? Похороны стёрлись из памяти. Между последним ударом и этим пробуждением зиял провал. Сколько минуло — день? неделя? — неизвестно.
Воздуха не осталось. Задохнуться не получалось.
Руки задвигались сами — сперва в стороны, потом вверх. Пальцы скребли, ломали ногти, разгребали слежавшийся грунт. Он рыл. Без мыслей. Без страха. Одно глухое, животное: вверх.
Когда первый глоток морозного воздуха прорвался в лёгкие, облегчения не пришло. Только холод. Только острая, режущая ясность ночного неба — чужого, равнодушного, засыпанного звёздами.
Сел среди развороченной могилы и долго разглядывал свои руки. Землю под ногтями. Бледную, неестественно белую кожу.
Что-то было не так.
Дышалось без нужды — по привычке. Сердце билось редко, глухо, с долгими провалами, будто забывало о своей работе. Холод земли, из которой он только что выбрался, не ощущался. Совсем.
Поднялся. Замер. Могила виднелась одна — отдельная, не братская. Кто-то похоронил его. Свои? Дружина? Те, кто выжил?
Память молчала.
Пошёл. Ноги несли сами — через лес, через овраги, вдоль замёрзшего ручья. Дороги он не знал, но знал другое: надо идти.
Деревня вывернулась из-за холма вся сразу — полтора десятка дворов, церквушка с покосившимся крестом, дым из труб. Зоран замер на опушке. В голове стоял глухой, далёкий звон, будто после сильного удара. Как добрался — память утаила. Сколько шёл — тоже. Лес, поле, снова лес — всё слиплось в бесконечную серую ленту.
