Пропахший получившими солнечный ожог резиной, бетоном и асфальтом, старый стадион был отдушиной Адэма. В последнее время тридцатилетний парень приходил сюда довольно часто затем, чтобы прекратить суетливый круговой марафон тяжёлых мыслей в своей голове, физически истощив в таком же круговом марафоне своё тело. Усталость от пробежки была приятной и временно сбрасывала с него тяжкое бремя неразрешённого внутреннего конфликта, раздиравшего парня изнутри.
Несмотря на затянувшуюся борьбу в голове Адэма, среда его обитания оставалась спокойной, солнечной и даже умиротворённой.
Парень долго стоял у кромки поля, не решаясь пуститься в очередные утомительные бега. Ему всегда было сложно начать, и с возрастом становилось всё труднее уговаривать себя на подобные спортивные авантюры, но только после них он чувствовал некое внутреннее облегчение, и мир вновь становился прекрасным и безопасным. После пробежек Адэм чувствовал себя чемпионом, ведь к нему ненадолго возвращалось ощущение внутреннего контроля над своим телом и, соответственно, над своей жизнью. То был короткий миг, когда в его голове появлялся внезапный проблеск веры в себя и в то, что он сможет всё изменить, нужно только приложить необходимое усилие для того, чтобы заставить себя что-то делать. Ведь истинный аппетит всегда приходит во время еды, и Адэм это прекрасно знал, хоть иногда есть ему совсем не хотелось.
На футбольном поле, отгороженном от остановки общественного транспорта деревянным неуклюжим забором, похожим на скученные зубы, в нескольких шагах от него заливисто хохотали мальчишки. Они пинали мяч с такой яростной искренностью, будто от успеха этого действа зависело вращение планеты. Адэм глядел на них с ностальгической завистью: ребятишки были беззаботны; они не думали о том, как заработать денег на жизнь, о том, каким образом выйти из режима выживания хотя бы в «зону комфортного пребывания», и как при этом не предать себя, свои амбиции и мечты, да и вообще о том, как взять ответственность на себя не то что за чужую жизнь, но даже за свою, и нужно ли это делать, принося самого себя в жертву. Размышляя об этом, Адэм чувствовал себя современным Тимом Талером, который продал не только свой смех и способность радоваться, но и способность созерцать красоту вокруг, жить в настоящем, а не в постоянном круговороте мыслей о давно минувшем прошлом, не в страхе перед неизбежным беспощадным, суровым и холодным будущим.
Уродливые кирпичные многоэтажки, высившиеся на горизонте, изрыгали в небо густой чёрный дым, отчего бездушный бетонный лес, сотворённый человеком, казался парню жалкой пародией на ту бесконечную пронзительную синеву, которая раскинулась выше. Задумчивый Адэм грустно взглянул на небо, в котором яркими, необычными, но гармонирующими друг с другом цветовыми сочетаниями, то и дело просившимися на полотно, медленно разливался закат. Парень видел зелёную свежую траву, облепившую истоптанное футбольное поле с разных сторон, но не мог насладиться этим визуальным великолепием так, как это было прежде, в его собственном детском мире. Он чувствовал себя не частью окружающего мироздания, а уродливой угрюмой несовершенной декорацией, которая больше резонировала с серыми зданиями вокруг и такими же угрюмыми и задумчивыми взрослыми, встречавшимися ему на пути и походившими на живые вычислительные машины, которые как будто бы транспортировали свои заботы из пункта А в пункт Б. Каждый шёл, сутулясь под тяжестью невидимых рюкзаков, набитых вопросами выживания: «Что съесть, чтобы не умереть раньше времени и не тратиться на дорогостоящие БАДы? Во что вложить деньги, чтобы не прогадать, и чтобы они не обесценились уже завтра? Как заработать на курсах по правильному и здоровому питанию, чтобы позволить себе это самое правильное и здоровое питание?» Но и эти встречные взрослые неизбежно напоминали Адэму тени, отброшенные его собственными мыслями.
