Вира сидела на широком подоконнике императорского дворца, подобрав под себя ноги, и всматривалась в ночное небо. Звёзды мигали, переливались разными цветами: одни гасли, другие впервые зажигали свой свет на тёмно-синем покрывале. Где-то там, за звёздами, за гранью миров, осталась Навь. Остались битвы, грозившие отобрать самое дорогое — жизнь, и не только её… Здесь же, в Промоке, царила тишина. Слишком тихо для той, кто привыкла существовать на лезвии ножа. Возможно, с ней что-то не так, но чем спокойнее становилось вокруг, тем тревожнее сжималось внутри. Может, это всего лишь привычка… Ведь идиллия — не её участь, не была и никогда не станет. Она с детства привыкла борьбе, сражениям, потерям…
Она не заметила, как мысли утянули в прошлое. Оно нахлынуло волной — тёплой, горькой, неумолимой, стирающей грань реальности и не дающей вырваться.
Память услужливо подкинула тот первый день, когда она увидела Луку. Серое, хмурое утро, снег вперемешку с грязью — и он. Вороной конь, синий плащ инквизитора, ледяные глаза — в них не читалось ничего, кроме холода и долга. Тогда она ненавидела его. Боялась. Презирала за то, кем был. За руки, обагрённые кровью её сестёр. За взгляд сверху вниз, как на диковинного зверя, которого стоило либо изучить, либо пристрелить.
А он спас ей жизнь. Ворвался в окно старой избушки, вдребезги разбив стекло, вырвал из лап тёмной ведьмы. Потом смотрел на неё так, словно сам не понимал своего поступка. Будто внутри дала трещину та ледяная броня, за которой он прятался всю жизнь. Как в каменном сердце такого холодного человека могло зародиться такое тёплое и одновременно колючее чувство — любовь?
Она вспомнила его руки: как сжимали её в объятиях после победы над паладином. Как дрожали. Как шептали её имя — будто никого больше не существовало, будто она оставалась единственной нитью, удерживающей его в этом мире.
— О чём задумалась?
Голос Луки вынырнул из тишины, и Вира вздрогнула, возвращаясь в реальность. Он стоял в дверях, лениво опершись плечом о косяк, и смотрел на неё с той улыбкой, до сих пор заставляющей слабеть её ноги. В одной руке он держал два кубка с вином, в другой — плед, явно стащенный из спальни.
— О нас, — ответила она, не отводя взгляда. — О том, сколько мы пережили. Иногда кажется, что это была не я. Не мы. Какая-то чужая жизнь.
— Это была наша жизнь, — он шагнул вперёд, укутал её пледом, осторожно убрал прядь волос с лица и сунул ей в ладони кубок. — И она привела нас сюда.
Он опустился рядом на подоконник, плотно прижавшись плечом к её плечу. От него пахло деревом, бумагой и чем-то неуловимо родным — запахом, что она узнала из тысячи.
