Мы — неделимое целое мира сего, сплетённое в единую ткань бытия. Нити наших судеб вплетены в великий узор, где каждый лишь малая часть целого. Не пытайся разорвать эту ткань: она крепче стали, древнее гор, безжалостнее судьбы.
Да будет известно всем и каждому, от последнего слуги до первого советника: кто восстанет против устоев Общества Единого, тот да лишится места своего в цепи жизни. Не думай, что сможешь ускользнуть, скрыться в тени, око всевидящее следит, ухо всеслуховое внимает.
Не дерзни выделяться. Не вздумай шептать крамольные мысли, не смей питать в сердце огонь инакомыслия. Ибо смерть придёт скорей, чем успеет вспыхнуть искра порочности быстрая, как молния, беспощадная, как зима в пустошах.
Помни: ты — не личность. Ты — винтик в механизме вечности. Твой долг вращаться в отведённом тебе круге, не пытаясь перепрыгнуть на соседнюю шестерню. Любое отклонение угроза всему строю. Любое сомнение трещина в фундаменте мироздания.
Те, кто попытается разорвать узы единства, будут стёрты из памяти мира. Их имена забудут, их деяния предадут забвению, их потомки отрекутся от родства. Они станут небытием хуже, чем мёртвыми: они станут никогда не существовавшими.
Пусть каждый знает: непокорность — это не подвиг. Это болезнь, разъедающая общество, как гниль дерево. И как дерево избавляют от гнили, так и мы избавим мир от заразы инакомыслия.
Сей указ вступает в силу с момента оглашения и будет действовать во веки веков, пока стоит Общество Единое и пока солнце восходит над землёй.
Утверждаю и скрепляю именем своим:
Главнокомандующий Тернериус
Лето 2110 от Рождества Мира
Я снова тонула. Страх утонуть был единственным, что меня больше не тревожило, парадоксальное освобождение в объятиях бездны.
Абсолютная тишина окутывала меня, а каждый миллиметр кожи пронзали иглы холодного океана, будто тысячи невидимых игл втыкались в плоть, отмечая границы между жизнью и небытием. Вода вокруг пульсировала, не хаотично, а в каком‑то древнем, забытом ритме, словно сердце самой планеты билось где‑то глубоко подо мной.
Наверное, океан в Тирнессе был единственным живым местом, излучавшим цвет надежды глубокий, насыщенный оттенок синего, который поглощал в себе все грани мира: от алого заката до пепельно‑серой мглы. Даже его название Моретанн, что с иллийского переводилось как «тёмная бездна вечности», звучало, словно дыхание покоя. Оно шептало: «Отпусти. Здесь нет боли. Здесь есть только вечность».
Мои глаза не отрывались от света, далёкой мерцающей точки где‑то впереди. Он манил, уводил меня всё дальше в темноту, превращаясь в маленькую иллюзию моего разума в обещание чего‑то, что могло бы всё объяснить. В нём было что‑то знакомое, почти родное, будто он когда‑то был частью меня.
