Глава 1. Вкус полуночи
Дождь барабанил по черепичной крыше таверны «У старого дуба» с той особой, монотонной настойчивостью, на которую способна только осенняя непогода. Внутри, впрочем, было тепло и даже уютно — ровно настолько, насколько может быть уютно в заведении, где половина посетителей прячет лица под низко надвинутыми капюшонами, а вторая половина делает вид, что не замечает ни первой половины, ни странных теней, отбрасываемых пламенем свечей. Элиана сидела в дальнем углу, у окна с мутноватым стеклом, по которому стекали дождевые струи, и медленно, почти медитативно вращала в пальцах бокал с красным вином. Она приходила сюда каждый вторник вот уже полгода, и за это время хозяин таверны, грузный мужчина по имени Бран, успел выучить её привычки: всегда одно и то же место, всегда одно и то же вино — терпкое, густое, привозимое откуда-то с южных виноградников, — и всегда один и тот же взгляд, устремлённый куда-то сквозь пространство, словно она видела то, чего не видели другие.
В тот вечер в таверне было немноголюдно. Пара заезжих торговцев спорила о ценах на зерно, старик в углу дремал над кружкой эля, а у стойки сидел человек, которого Элиана раньше здесь не встречала. Он был высок — даже сидя на высоком табурете, он возвышался над стойкой, — и одет в тёмно-серый плащ, явно дорогой, но порядком поношенный, с потёртостями на локтях и едва заметной штопкой на правом плече. Его лицо казалось вырезанным из бледного мрамора: резкие скулы, тонкий прямой нос, губы, сложенные в линию, выражавшую не то вежливое безразличие, не то глубоко запрятанную усталость. Волосы, чёрные как вороново крыло, были собраны в низкий хвост, открывая высокий лоб и виски, на которых, как показалось Элиане при мимолётном взгляде, пульсировала едва заметная голубоватая жилка. Впрочем, при свечах трудно было судить наверняка, да и она не имела привычки пристально разглядывать незнакомцев. Её интересовало другое: перед ним на стойке стоял бокал, и в нём плескалась жидкость слишком тёмная и слишком густая для вина. Элиана нахмурилась, но тут же одёрнула себя — какое ей дело до того, что пьют другие посетители?
Она снова уставилась в свой бокал, наблюдая, как вино оставляет рубиновые дорожки на стекле при каждом повороте. Вино было её страстью, её тихой одержимостью, её способом чувствовать мир острее и полнее. Она могла отличить виноград, выросший на восточном склоне холма, от винограда с западного склона; она знала, сколько лет пролежал напиток в дубовой бочке и был ли тот дуб обожжён изнутри; она могла с закрытыми глазами назвать сорт и год, просто вдохнув аромат. Вино было её языком, её поэзией, её единственным настоящим собеседником в те вечера, когда одиночество становилось слишком громким, чтобы его игнорировать. Сегодня одиночество звучало особенно отчётливо — быть может, из-за дождя, который словно отрезал таверну от всего остального мира, а быть может, из-за того странного незнакомца, чьё присутствие почему-то ощущалось кожей, как ощущается приближение грозы.
