Дождь в Верхнем городе шёл вертикально — это была одна из немногих вещей, которые погодные ИИ ещё не научились укрощать. Капли били по осколкам витражного стекла, разлетевшимся из окна собора тридцатью этажами выше, и падали дальше, в туман над Пятой авеню, где превращались в морось, смешанную с сажей.
Она бежала по карнизу технологического яруса, и с каждым шагом мир вокруг терял резкость.
Не от скорости — от яда.
Пальцы левой руки были сжаты в кулак так плотно, что ногти давно прошли кожу насквозь, но боли она не чувствовала: нейротоксин методично гасил сигналы тела, оставляя только два ощущения — хрип в лёгких и тяжесть металла в ладони. Золото. Чужое золото, снятое с чужого запястья десять минут назад, а теперь ставшее её единственным пропуском в мир живых.
Позади, там, где витраж всё ещё осыпался вниз медленным стеклянным дождём, остался зал, полный крика — не её. Она не оборачивалась. «Архангел» на виске моргал разбитой линзой, выхватывая из темноты рваные, ненадёжные обрывки маршрута: зелёная нить, вспышка, темнота, снова нить. Прибор умирал вместе со зрением своей хозяйки, и то и другое ещё держалось — на упрямстве, не на исправности.
Три дрона где-то далеко внизу разворачивали прожектора, но не в её сторону. Пока не в её. Система, вычислительная и безжалостная, была занята другим — человеком, оставшимся на мраморном полу нефа, чьё имя ещё несколько минут назад означало неприкосновенность, а теперь горело в базе данных Ока Господня статусом «опасный преступник, розыск».
Она добежала до края парапета. Внизу, в трёхстах с лишним метрах, Манхэттен цвёл фиолетовым и багровым — открытая рана из неона, залитая дождём. Где-то там, в этой ране, неделю назад разбилась о крыши старшая сестра. Одну неделю назад мир ещё казался ей справедливым.
Она прыгнула не потому, что верила в приземление. Она прыгнула, потому что позади не осталось ничего, ради чего стоило бы остановиться.
Свободное падение длится недолго, но память успевает вместить в него многое — если тело уже не мешает сознанию скоростью реакций, притуплённых ядом. В эти секунды перед ней не пронеслась вся жизнь. Перед ней пронеслись только несколько лиц.
Сестра, смеющаяся в закрытом баре Ордена, с новым крестом-кулоном на шее. Куратор, протягивающий руку для поцелуя кольца — за миг до того, как эта рука лишилась своей неприкосновенности. И человек в белом костюме без единого пятна крови, чьи глаза она видела через весь зал собора — те же самые глаза, что смотрели на неё с фотографий, сделанных ещё до того, как она узнала цену его улыбки.
