Учитель русского языка и литературы, Северов Алексей Михайлович проживал свой тридцать восьмой год. Каждый прожитый день, строился по заданным параметрам: проверка тетрадей, полных чернильными кляксами и грамматическими ошибками; школьный гул — постоянный фоновый шум, заглушающий любые попытки уединиться со своими мыслями; бесконечные родительские собрания, где чаще всего приходится выслушивать не жалобы на успеваемость, а претензии к самой сути преподавательской деятельности. Романтика, мистика, страсть, всё это существовало для него лишь в пыльных томах классиков, которыми он так усердно делился с подрастающим поколением, вкладывая в каждое слово частичку своей души, а взамен получая лишь пустые взгляды и зевоту.
Его жизнь текла тихо и размеренно. Жена? Дети? Эти слова для него казались лишь пустыми строчками в жизни других. Он был увлечён исключительно миром слов и образов, миром высокой поэзии и пронзительных строк Пушкина и Бродского. В его жизни не было места для постоянных, тяжёлых и сложных отношений. Любая мысль о близком человеке, о детях, о семье, всегда казалась чуждой, как будто она принадлежит не ему, а персонажам романов, которые он читал ночами.
Ещё с юности, его дни протекали в библиотеках, где он корпел над переписыванием стихов, размышлениями о смысле того или иного художественного произведения или стихотворения. Такой ритм жизни не оставлял места для романтических связей. Он понимал, что его никогда не будет ждать дома жена с дымящимся борщом на кухонной плите. Никто не будет звонить ему в обеденный перерыв, чтобы поговорить о их будущем. Нет, у него были всего лишь бумага, книги и слова — и этих вещей ему было достаточно.
Внешне Алексей Михайлович обладал всеми данными, чтобы вызвать восхищение: высокий, стройный, с выразительными, благородными чертами лица. Светлые волосы, словно обрамлявшие его задумчивый взгляд, и пронзительные серо-голубые глаза, в которых, казалось, отражалась вся глубина его интеллектуального мира. Да, он был немного придирчив, но эта придирчивость исходила от истинного мастера своего дела. Он являлся человеком, не терпящим компромиссов и халтуры, будь то неверно поставленная запятая в сочинении ученика или легкомысленная детская шалость, нарушающая хрупкое равновесие в классе.
В редкие, как раритетное явление, минуты, когда школьная суета, обычно наполненная криками, стуком стульев и скрипом мела по доске, ненадолго затихала, он ощущал потребность творить. В эти моменты он доставал лист бумаги и карандаш — инструменты, которые для него были такими же необходимыми, как и книги.
