Мир, где говорят духи.
Тундра — это не только снег и олени. Это место, где граница между сном и явью тоньше волоса. Здесь живут свои законы, записанные не в книгах, а в рисунках на бубнах и в самом чуме.
Для того чтобы услышать этот язык, нужно знать несколько важных слов:
Вэлум —это не просто сон. Это окно в будущее. Порой оно открывается прямо (туу вэлум), иногда требует разгадки, а бывает приносит послание от самих предков (сэри вэлум).
Уломверта-ни —делающая сны. Так называют человека, наделённого особым даром видеть такие сны.
Торум —небесный отец, создатель мира, главный дух Верхнего мира.
Эта история о том, что бывает, когда дар приходит раньше памяти. И о том, как найти себя там, где кончается белый мир.
Глава 1. Белый мир
Мир был белым.
Не красивым, как на открытках про зиму, — а насильно, до боли в глазах, слепящим. Белое небо лежало прямо на белой земле, и между ними ворочалась белая мгла, пожирающая очертания чумов, оленей и редких лиственниц. Иногда небесный свод темнел — но не до синевы, а до серого цвета застиранной холстины. Это было всё, что Эви знала о мире, когда ей исполнилось четыре года.
Чум пах дымом, старым оленьим жиром и сушёным сигом. Эти три запаха были для неё нотами: первая, вторая, третья. Всё остальное было вариациями. Мокрая шкура у входа пахла кислым духом живого меха, терпким, живым. Снег, который Ной стряхивала с валенок, ничем не пах сам по себе, но таял у огня он отдавал холодом, железом, чуждостью.
А дым... Дым менялся чаще всего. Утром он был сладковатым от сухой лиственницы; вечером горчил от сырой ивы; а в ветреную погоду становился острым, злым, огонь ругался на ветер, бьющий ему в лицо.
Чум стоял большой — рассчитанный на две семьи, хотя жила в нём одна. Тарко — старый охотник с лицом, похожим на пересохшее русло реки, — и его жена Ной. Маленькая, быстрая женщина, чьи руки никогда не знали покоя. Если Ной не кроила сукно, она копала снег у входа; если не копала — кормила огонь; если не кормила — перебирала ягоды, раскладывала рыбу, плела бахилы из тальника. Её пальцы двигались даже во сне; Эви не раз видела сквозь дрёму, как кисти Ной подрагивают под одеялом, распутывая невидимые нити.
Эви звали Эви. Она не спрашивала почему. Не знала, что это имя не встречается ни в хантыйских именах, ни в ненецких. Не знала, что так её назвал шаман, пришедший однажды ночью из метели со свёртком на руках, бросивший одно слово старому Тарко и ушедший в темноту на три дня. В свои четыре года Эви знала только то, что перед сном Ной поёт ей песню. Это была не колыбельная, а что-то другое — длинное, без слов, со звуками, которые поднимались и опускались, как дыхание ветра. Голос Ной был не колыбелью, а песней без конца, и от него закрывались глаза, тело становилось тяжёлым, тёплым, и сон приходил не как тьма, а как вода, которая поднимается тихо и уносит.
