Камышинки на тонких, сухих стеблях. Едва-едва ветер трогает одну - тут же от нее проходит волна. Как перебор струн. Нет летнего «шшш…», безмолвие зимы приходит с первым ноябрьским снегом. Только стелются по воздуху пушинки.
Замирают на излете мгновенья. Растянутого, как медленный взмах ресниц. Время опускает веки. Сравнившись температурой с только что умершей секундой, поймав её замирающий пульс, снег падает медленно.
Крупными хлопьями. Возникает словно из ниоткуда. Как будто небо треснуло, побежало мелкой сеточкой белого по белому, а за ней еще одной, и еще – еще мельче, и стало слой за слоем осыпаться вниз.
Прошлой ночью мороз прихватил льдом мелководье у берега в хрупкое стекло. Под ним проплывают белые и оранжевые койо с красными пятнами. Задумчиво тыкаются в поверхность раскрытыми ртами, пытаясь ухватить оседающие снежинки. Для них странно. Вчера здесь был воздух, а теперь - нет, и ил болота в камышах свернулся в густую грязь.
У пруда сидели двое. Широкая скамья без спинки. Тишина.
Буддист и монах. Первый медитировал, второй молчал, думая о чем-то своем.
Буддист в выгоревшей на солнце кашае. Спина безупречно прямая, запертая в позе лотоса. Мышцы застывшие, превратившись в жесткий каркас. Он калька божественной статуи. Чья статичность отполирована ладонями паломников, мучимых жаждой жизни, бредущих по ней с закрытыми глазами и ищущими на ощупь свет.
Им нет числа. Как нет числа и молитвам, разносимым ветром. Ветру все равно, что разносить — молитвы, перекати-поле или чей-то прах. Он просто поднимает пыль, скручивает в спирали и гонит к горизонту. Пока не устанет.
Там пыль искрит в лучах, оседая взвесью в воздухе. Ее вдохнешь и не заметишь - лишь запершит в гортани. Она столь же мелкого помола, что и пудра охры, окрасившая одеяние буддиста когда-то очень давно. Цвет такни переходит из яркого шафрана на груди в грязную медь. Чем ниже опускается подол, впитавший прибрежную грязь и ил пруда, тем темнее кашая.
Монах - в темной сутане с шапочкой, покрывающей круг выстрига волос темени. Ткань сукна грубая, тяжелая. Она впитывала в себя глухой ноябрьский холод, как прежде собирала дорожную пыль сотен чужих городов, которые так сильно похожи похожих один на другой, если внимательно присмотреться. Сутана не грела, отсекая живое тепло от остывающего мир. Она становилась все более и более промозглой, почти влажной на ощупь. От этого ныли суставы и кости, и монах старался меньше двигаться. Стремился сохранить теплым, то немногое, что еще оставалось внутри живым. Пальцы, привыкшие перебирать четки, замерли на коленях, замкнув свое внутри себя.
