Дерево не любит, когда его торопят. Об этом мне сказали в первый же день — не как совет, а как факт, вроде того, что вода мокрая, а зима холодная, — и я потратил два года на то, чтобы понять, что это не метафора.
Сосновая распорка в моих руках была почти готова. Почти — то слово, из-за которого Брин мог молча забрать работу и переделать за ночь, ничего не объяснив, а утром просто положить рядом две распорки: мою и свою, — чтобы я сам нашёл разницу. Я нашёл её на третий раз. С тех пор проверял вслух, костяшкой по волокну, слушая не ушами даже, а чем-то ниже — тем местом в теле, которое отзывалось на плотность так же, как раньше, в другой жизни, отзывалось на цифры в отчёте о нагрузках. Звук был низкий, ровный, без сипения на изгибе. Годится.
За окном мастерской фьорд ещё не решил, какого он сегодня цвета — серого, как обычно, или того редкого свинцового с прожилками, какой бывает перед снегом. Я поставил распорку в ряд с остальными и потянулся за следующей заготовкой, когда скрипнула дверь и вместе со сквозняком внутрь ввалился запах мокрой шерсти и трески.
— Брин на месте? — спросил вошедший, не глядя на меня, будто мастерская была пуста, а я — частью инвентаря, вроде верстака.
Я привык. Не то чтобы это переставало царапать — просто царапина стала фоном, как шум прибоя, который перестаёшь слышать через месяц жизни у воды.
— В заднем помещении, — сказал я. — Заперт с материалом. Выйдет, когда закончит мерить.
— А ты, значит, здесь один остался?
В вопросе была форма, но не было содержания — как в письме, где вежливое приветствие написано только потому, что так положено, а не потому, что автору есть что вежливо сказать. Я мог бы ответить как угодно, и это ничего бы не изменило.
— Я всегда здесь, — сказал я. — Это мастерская. А я подмастерье.
Он хмыкнул — тем особым звуком, которым в посёлке обычно снабжали любое упоминание меня, звуком где-то между "ясно" и "ну и ладно", — и сел на скамью у стены, всем видом показывая, что подождёт настоящего мастера, раз уж выбора не осталось.
Я не обиделся. Обижаться на закономерность так же бессмысленно, как обижаться на то, что дерево тонет в направлении, куда его тянет вода. Я вернулся к заготовке.
Брин вышел через четверть часа — вытирая руки тряпкой, которая явно видела лучшие века, чем нынешний, — и, не здороваясь, посмотрел сперва на распорки в ряду, потом на меня, потом уже на гостя.
— Ольгерд. — Он произнёс имя как диагноз. — Опять сундук?
— Опять сундук, — подтвердил гость мрачно, будто речь шла о старой ране, которая ноет к непогоде. — Скрипит. Третью ночь скрипит, и жена говорит, что это неспроста.
