Переход
Дождь в тот вечер шел косой, злой, с ветром, который бил в лобовое стекло с левой стороны, будто нарочно целясь в меня. Я ехал по объездной от раскопа - «Коломенское городище», как значилось в документах экспедиции, - и думал не о дороге, а о находке. Медный оклад, свернутый почти в трубку, с процарапанным по краю орнаментом, который не бился ни с одной знакомой мне традицией - ни с новгородской чернью, ни с московским литьем. Пролежал в земле лет четыреста, а то и все пятьсот. Археолог Серега сунул находку мне в руки перед отъездом со словами «сфоткай для описи», и вот теперь оклад лежал на пассажирском сиденье, в открытом файле, отсвечивая каждый раз, когда встречный транспорт окатывал машину светом.
На повороте перед мостом фура вышла на встречку. Я успел вывернуть руль - рефлекс, вбитый годами вождения по такому же скользкому, только куда более разбитому асфальту, - и не успел ничего больше. Удар пришелся в бок, и это, наверное, спасло бы мне жизнь при обычных обстоятельствах. Но обстоятельства таковыми не были. В момент удара оклад слетел с сиденья и врезался в приборную панель прямо перед моим лицом, и последнее, что я увидел, - вдруг вспыхнувший узор на меди, будто внутри включили лампу. Потом была темнота - плотная, без верха и низа, без времени. Я не мог бы сказать, сколько она длилась - смутное, растянутое ощущение падения.
Пробуждение пришло вместе с болью в затылке и запахом - прогорклым, дымным. Я открыл глаза. Потолок надо мной был бревенчатый, темный, проложенный мхом в пазах, низкий настолько, что, встань я в полный рост, задел бы макушкой. Свет шел сбоку, узкой полосой сквозь окно размером с тетрадный лист, затянутое чем-то мутным.
Первая мысль была рабочая: определи, где ты, оцени повреждения, не двигайся резко. Я прислушался к телу - и тело отозвалось болью, слишком легкой для того удара, что я помнил. Я поднял ладонь к лицу медленно, будто боялся, что она откажется слушаться, - она послушалась сразу. Просто это была чужая ладонь. Несколько секунд я лежал неподвижно, позволяя разуму принять очевидное раньше, чем это признают эмоции: тело было чужим. Другое.
Послышался скрип двери. Я увидел женщину лет пятидесяти, в темном сарафане с застиранным передником, с лицом, на котором время успело прочертить свои борозды.
- Очнулся, - сказала она в пространство. Подошла, тронула мой лоб тыльной стороной ладони - жест настолько материнский, что на секунду перебил весь ужас происходящего. - Жар спал. Слава те господи.
- Сколько я… - начал я и запнулся, услышав звук: моложе, чем привык, чуть выше тоном, но с той же интонационной окраской, какая закладывается не голосовыми связками, а характером. Узнать в чужом голосе собственные повадки было едва ли не страннее самого превращения.
