Солёный ветер бил в лицо, заставляя Романа щурить светло-серые глаза. Он стоял на носу старого, видавшего виды катера «Якс», вцепившись в поручни, пока судно подпрыгивало на тяжёлых, свинцовых волнах северного моря. Карта в его непромокаемом планшете была испещрена пометками, крестами и кругами. Последний круг — самый жирный — охватывал небольшой архипелаг, призрачную точку в безбрежной акватории, не обозначенную на большинстве гражданских карт.
— Ты уверен, что он здесь? — прокричал Роман, обернувшись к своему спутнику.
Тот, вопреки качке, с невозмутимым спокойствием делал записи в кожаный блокнот. Илья Андреевич. Он не был ни худым, ни спортивным — телосложение у него было самое обычное, среднее, такое, какое бывает у человека, не чурающегося физической работы, но и не одержимого ею. Прочная тёмная ветровка сидела на нём удобно, без намёка на тесноту или мешковатость. В его позе, даже на качающейся палубе, чувствовалась не физическая мощь, а иная сила — внутренняя собранность, словно все его ресурсы были направлены не на мышцы, а на мысль. На его лице, с правильными, но ничем не примечательными чертами, покоились старинные солнечные очки в тонкой металлической оправе — ретро-модель с крупными, почти квадратными линзами тёмно-зелёного стекла. Они казались странным, но органичным анахронизмом, будто снятым с фотографии середины века. За их затемнёнными стёклами было невозможно разглядеть выражение глаз, но поворот головы и плотно сжатые губы выдавали предельную сосредоточенность.
Илья не сразу ответил. Он закончил штрих в блокноте, поправил очки, смахнул со лба мокрую прядь тёмных волн и повернулся к линии горизонта, где небо сливалось с водой в единую, тревожную, серо-сизую массу.
— По координатам — да, — прозвучал его голос. Обычный, ровный, глубокий. Он не повышал его, не перекрикивал стихию, но каждый слог, казалось, прорезал шум ветра и рёв двигателя, достигая Романа с ясностью колокола. В этом голосе не было ни надрыва, ни пафоса, только холодная, выверенная убеждённость. — По данным спутниковых снимков за последние пять лет — да. По отсутствию какого-либо упоминания в открытых реестрах ООН, уставах морских путей и даже в отчётах геологоразведочных экспедиций — тем более да. Он наш. Вернее, он ничей. А значит, по всем неписаным законам первооткрывательства и по всем писаным — о terra nullius, — может стать нашим.
Роман усмехнулся, почувствовав знакомый прилив азарта. Пять лет назад этот голос, эта железная логика, изложенная за столиком университетского кафе поверх остывшего кофе, заставила его, практика и реалиста, поверить в безумную идею. Не в эмиграцию, не в протест, а в созидание. С нуля.
