Не дай мне Бог сойти с ума.
Нет, легче посох и сума;
Нет, легче труд и глад.
Пушкин
Одно движение локтя, и мой контейнер с обедом кувыркнулся через край стола и, перевернувшись в полёте, сочно шлёпнулся на пол. Заботливо сложенные мамой макарошки, котлетка и огурчики разлетелись по зашморганному до черноты линолеуму.
— Ох, ёпт! — Серый сделал вид, что это произошло случайно.
— Чё, Глиста, пообедал? — пробасил Мамонт и заржал. Шамок тоже оскалился и подобострастно захихикал. Я почувствовал, что меня опять накрывает: в разинутых гогочущих пастях вместо человеческих зубов померещились звериные клыки, у Серого радужка расплылась на весь глаз и пожелтела. Я поскорее опустил взгляд.
— Ну хули ты на самый край поставил? — с наездом обратился ко мне Серый. — Сам виноват, мля. Давай убирай теперь, ёпт!
Ситуация была насквозь прозрачна. Каждый день все работники нашей бригады дружно обедали одинаковыми тошнотными досираками. А тут я вздумал выделиться и поставил у них перед носом контейнер с аппетитной домашней едой (заскочил вчера проведать маму). Поэтому Серый и скинул мой ужин — не из вредности, не чтобы поглумиться и унизить меня. Просто позавидовал. Действительно, я сам виноват: надо было поесть одному, до или после них.
— Чё застыл, ёпт? Убирай, на!
И я бы, вероятно, простил Серого, присел на корточки и принялся покорно всё убирать, если бы это была покупная еда, а не мамина. «Вот, сынок, возьми, покушай домашнего. Сто лет, небось, не ел». Столько любви, столько тепла и нежности было в её голосе, в простом жесте рук, протягивающих мне пластиковый контейнер с девчачье-розовой крышкой. И поэтому я ответил Серому:
— Нет.
Я редко говорю людям это слово. Мне трудно отказывать кому-либо, неприятно спорить, конфликтовать. Но сейчас я вдруг ощутил, что всему есть предел, и моей уступчивости тоже.
— Чё?
Наверное, он впервые за две недели нашей совместной работы услышал от меня это слово.
— Нет, — повторил я, и мой голос стал наливаться едва сдерживаемой злостью. — Я не буду убирать.
— А кто, мля, чистоту наводить будет?
— Ты рассыпал, ты и убирай.
Он подскочил с продавленного дивана.
— Ты, чё, Глиста, думаешь, ты тут один — человек, а мы — говно под ногами? Решил, я на тебя шестерить буду?
С лиц Мамонта и Шамка сползли ухмылки. Даже до них дошло, что вот-вот полыхнёт серьёзный конфликт. И тут я зачем-то — сам не знаю зачем — ухнул в этот костёр ведро бензина:
— Ну на Бугра ведь шестеришь.
Это была чистая правда. Но, как известно, правда ранит больнее любого вранья. Так и произошло сейчас с Серым. Его неандертальскую рожу перекосило от гнева, глаза выкатились, ноздри раздулись и…
