Сначала было тепло. Потом — боль в горле, словно он несколько часов кричал под водой.
Маркус Уэбб не мог открыть глаза. Это не было страшно — он знал это, понимал теоретически, знал, что такое криосон и что происходит при пробуждении, потому что читал отчёты, потому что проходил процедуру дважды на учебных симуляторах, потому что он вообще всё читал заранее, это был его способ справляться с миром, — и тем не менее несколько секунд он лежал неподвижно и слушал собственный страх, как слушают чужой разговор за стеной.
Сервомоторы капсулы отработали плавно. Крышка поднялась.
Свет — белый, медицинский, без пощады — ударил сквозь сомкнутые веки, и Маркус увидел красное: сосуды, сетка капилляров, пульс где-то в районе виска. Он попробовал пошевелить пальцами. Левая рука откликнулась — с задержкой, как будто сигнал шёл через километры кабеля. Правая — через две секунды. Мышцы работали на минимуме; три года без нагрузки делают своё дело, даже когда метаболизм снижен до уровня спячки.
Он сел. Движение заняло больше усилий, чем должно было, и он на секунду остановился на краю капсулы, держась обеими руками за поручни и просто дыша — осторожно, маленькими глотками, потому что лёгкие ещё не вспомнили, что умеют это делать полностью. Воздух в медотсеке пах металлом и чем-то слабо сладковатым — сверхчистый, восстановленный, не имеющий ничего общего с тем, как пахнет воздух, когда он настоящий. Маркус никогда не мог объяснить эту разницу коллегам, которые не выходили в открытый космос: что-то в нём отсутствует, какая-то случайность, непредсказуемость молекул, которую ни один фильтр не умеет воспроизвести.
Три года.
Мысль пришла не сразу — сначала просто как факт, безликий и технический, как показание датчика. Три года субъективного полёта. Для Земли прошло столько же: зонд «Тезей» не релятивистский, его скорость — малая доля световой, и эффекты замедления времени несущественны на таких масштабах. Земля состарилась на три года. Лейла — на три года. Всё — на три года.
Сам он не состарился. Тело — нет.
Маркус встал.
В медотсеке стояло шесть капсул в два ряда. Пять из них всё ещё были закрыты, и над каждой светился зелёный индикатор: системы в норме, температура тела поднимается по графику, активация протокола пробуждения запущена. Автоматика справлялась сама; Маркус здесь только потому, что его капсула по протоколу открывалась первой — руководитель научной группы должен был принять экипаж в рабочем состоянии, что в теории означало: успеть выпить кофе и сделать вид, что голова работает нормально.
