Пролог. «Девичья пора» (Анисья, 16 лет)
Глава 1. Зачин
Лето 7075 года от сотворения мира, Зеленуха
Анисья сидела на лавке у окна, глядя, как за околицей догорает закат. Завтра Ярого повезут в Белый Бор. Она уже не плакала – выплакала всё ночью, когда сын лежал в гробу, облачённый в белую рубаху, и бабы голосили, прощаясь с ним как с мёртвым. Теперь в избе было тихо. Степан ушёл на конюшню – там требовалось починить упряжь, пока не стемнело совсем. Дети спали, утомлённые дневной суетой. Митяй, младший, семи лет от роду, свернулся калачиком на полатях, и даже во сне его брови были сдвинуты, будто он о чём-то напряжённо думал. Только лампадка перед образом теплилась алым огоньком, да на столе догорала лучина, оставляя за собой тёмные, маслянистые потёки на деревянной столешнице.
Анисья смотрела на огонь, и перед глазами вставала её собственная молодость. Тогда она тоже стояла на пороге – не провожала, а ждала. Ждала, когда её жизнь переменится. Ждала, когда она станет тем, кем должна стать. Тело её помнило ту тяжесть, ту боль, те серебряные монеты, которые она сжимала в кулаке, возвращаясь с тракта. Тело помнило всё. Оно не забывало никогда.
Она провела рукой по животу, вспомнила, как тяжело носила Ярого, как тужилась в бане, когда Марфа-повитуха принимала роды. Крупный мальчишка, здоровый, с крепким криком. Она тогда подумала: «Теперь я справная баба. Меня не выгонят, не назовут порченой. У меня есть будущее». Пальцы сами собой нащупали под рубахой медный крестик на шнурке – тот самый, что когда-то бросил ей солдат, отец Митяя. Она носила его, не снимая, уже много лет. Крестик был тёплым от тела.
Изба погружалась в сумрак. Красноватый свет лампадки дрожал на стенах, выхватывая из темноты лица на образах, тяжёлую балку под потолком, край тулупа, брошенного на лавку. За печью скреблась мышь – вечная соседка, с которой никто не боролся, потому что мыши в избе были такими же жильцами, как люди. Где-то за стеной всхрапнула корова, и сразу стихло. Анисья не шевелилась. Она сидела, сложив руки на коленях, и чувствовала, как время течёт сквозь неё, как вода сквозь решето.
Завтра Ярого отдадут чужой бабе, в чужой род. Он ляжет в её постель, будет растить её детей, а его собственные дети будут носить имя её рода. Так заведено. Так было всегда. Но сердце всё равно ныло. Анисья помнила, как впервые взяла его на руки – сморщенного, красного, с крепкими кулачками, которыми он тут же вцепился ей в грудь, ища сосок. Помнила, как он рос, как наливался силой, как впервые взял в руки косу, и она стояла в стороне, затаив дыхание, боясь, что он порежется. Он не порезался. Он был справный с пелёнок.
