Часть первая. Нормальный домик
Окно запотело за ночь. К утру на нём уже был дом — но Лин поняла это не сразу, потому что глаз отказывался держать рисунок целиком.
Мэй сидела на подоконнике в пижаме, поджав одну ногу под себя, и вела пальцем по холодному стеклу. Линия шла, как идёт всякая линия, — а потом возвращалась оттуда, откуда не уходила. Крыша оказывалась внутри. Стена показывала себя с той стороны, которой у стен не бывает. Лин смотрела на дом дочери от двери, не сняв пальто, с ключами ещё в руке, и чувствовала, как у неё чуть ведёт голову — будто она перегнулась через перила и поглядела вниз.
— Это наш дом, — сказала Мэй, не оборачиваясь. — Если смотреть как надо.
— У домов так не бывает, солнышко.
— У этого бывает. — Девочка наклонила голову набок, заглядывая за собственную линию, как заглядывают за угол. — Тут просто есть ещё одна сторона. Ты на неё не смотришь.
Лин подошла. От окна тянуло утренним холодом, на стекле дрожали бисеринки, готовые сорваться, и сквозь дом был виден двор: голые тополя, мусорные баки, чья-то детская коляска под навесом. Обычный мир, разложенный по правилам, к которым она привыкла за тридцать девять лет. А поверх него — этот рисунок, в который нельзя было войти взглядом и не споткнуться.
Она знала, что скажет психолог. Знала слова: «пространственная одарённость», «нестандартная репрезентация», и другие слова, помягче, которыми называют то, что пугает. Она была учёным. Она умела не пугаться того, что можно назвать.
Лин подняла руку и стёрла дом ладонью.
Стекло пискнуло под кожей. Дом смазался в мутную дугу, в ничто, в обыкновенную запотевшую муть, сквозь которую снова стал виден только двор — целиком понятный, целиком плоский, с одной-единственной стороной, обращённой к ней.
— Нарисуй нормальный домик, солнышко, — сказала Лин и сама услышала, как мягко это прозвучало. Как любовь. — С трубой. С окошком. Как все рисуют.
Мэй смотрела на свою смазанную линию. Потом подняла на мать глаза — серьёзные, ничуть не обиженные, и от этого отсутствия обиды Лин стало хуже, чем стало бы от слёз.
— Ты опять стёрла, — сказала девочка. Без упрёка. Как отмечают погоду.
Лин не нашлась что ответить. Она поправила дочери воротник пижамы, поцеловала в макушку — волосы пахли сном и немного клубничным шампунем — и пошла ставить чайник, потому что было утро вторника, и через сорок минут надо было отвести Мэй к Даниилу, а ещё через час стоять в зале управления и смотреть, как человечество чинит небо.
Она не знала тогда, что запомнит это пятно на стекле на всю оставшуюся жизнь. Что будет возвращаться к нему в темноте, перебирать его, как чётку. Что однажды, в самом конце, когда у неё отнимут всё, чем она была, она поймёт, что именно в это утро ошиблась впервые — и хуже, чем когда-либо ошибётся потом.
