Будильник не звонил.
Андрей Левин просыпался сам — каждый день, в пять часов сорок минут по среднесолнечному времени, без исключений, без сбоев, без тех мучительных секунд между сном и явью, когда человек не помнит, кто он и зачем открывает глаза. Он просто переходил из одного состояния в другое, как переключается реле: был сон — стало бодрствование. Чисто, точно, без остатка.
Каюта на орбитальной верфи «Прометей-7» была невелика — двенадцать квадратных метров жилого пространства, стандарт для старшего инженерного состава. Стены из композитного сплава, покрытые тонким слоем биоактивного полимера, который менял оттенок в зависимости от времени суток: сейчас они были цвета предрассветного неба над Байкалом — того самого оттенка, который Андрей видел однажды, когда ему было двадцать три, и который почему-то запомнил на всю жизнь. Он запрограммировал этот цвет в систему освещения каюты семь лет назад и ни разу не менял.
Койка — узкая, жёсткая, с ортопедическим матрасом, который давно пора было заменить, но Андрей не замечал этого. Небольшой рабочий стол, встроенный в стену, с голографическим проектором, который он использовал чаще, чем стандартный терминал. Шкаф с четырьмя комплектами одежды — два рабочих комбинезона, один парадный, один для сна. Полка с тремя бумажными книгами — настоящими, с пожелтевшими страницами и запахом старой целлюлозы. «Записки из подполья» Достоевского, «Солярис» Лема и сборник стихов Тарковского — не режиссёра, а его отца, поэта. Больше в каюте не было ничего личного.
Андрей сел на койке, опустил босые ноги на пол. Пол был тёплым — система жизнеобеспечения поддерживала двадцать два градуса, и покрытие всегда было на градус теплее воздуха. Маленькая деталь, которую он сам внёс в проект жилого модуля верфи четыре года назад, когда заметил, что техники жалуются на холодные полы в утренние часы. Никто не знал, что это была его идея. Он не стал никому говорить.
Он посмотрел в иллюминатор.
Земля висела внизу — огромная, сине-белая, невозможно красивая. Отсюда, с геостационарной орбиты, она выглядела так, словно кто-то нарисовал её акварелью по мокрой бумаге: размытые границы континентов, перламутровые разводы облачных систем, тёмная бирюза океанов. Терминатор — линия между днём и ночью — проходил сейчас через Индийский океан, и на ночной стороне мерцали россыпи огней мегаполисов, похожие на нервные узлы гигантского организма.
Андрей смотрел на Землю каждое утро. Не потому, что это было ритуалом или привычкой. Просто каждый раз, когда он видел эту картину, он чувствовал что-то, чему не мог подобрать точного слова. Не восторг — слишком шумное слово. Не благоговение — слишком религиозное. Скорее, тихое узнавание. Как будто планета внизу и он сам были частями одного и того же процесса, и каждое утро он заново убеждался, что процесс продолжается.
