ГЛАВА 1: ПУСТОТА ПРИВЕТСТВУЕТ
Я увидел «Немезиду» раньше, чем бортовой компьютер челнока подтвердил визуальный контакт.
Она проступила из темноты, как проступает горный хребет из тумана — сначала намёком, искажением звёздного поля, тенью, у которой не должно быть формы. Потом свет станционных огней очертил нос — тупой, массивный, похожий на кулак, занесённый для удара. Дальше — рёбра радиаторных решёток, антенные массивы, башни рельсотронов, развёрнутые в походное положение. Ещё дальше — корпус, бесконечный, как взлётная полоса, уходящий за пределы иллюминатора.
Два с половиной километра металла, керамики и целей, ради которых люди убивают друг друга.
Я прижался лбом к холодному стеклу. Дыхание оставило круг конденсата, и я машинально вытер его рукавом — потом вспомнил, что на мне парадный китель, и отдёрнул руку. Ткань уже впитала влагу. Маленькое мутное пятно на левом предплечье. Отличное начало.
Челнок был почти пуст — кроме меня, на борту сидели двое техников-ремонтников с Кассини-Прайм и контейнер с маркировкой «МЕДИКАМЕНТЫ — СРОЧНО», пристёгнутый к грузовой раме. Техники спали, привалившись друг к другу, как два мешка с песком. Им, видимо, было всё равно, что за иллюминатором разворачивается нечто, от чего у меня пересохло во рту.
Линкор класса «Левиафан». Я читал спецификации. Учил их наизусть. Сдавал по ним экзамен — девяносто восемь из ста, два балла потерял на вопросе о пропускной способности вентиляционных шахт кормовой секции, и до сих пор помню правильный ответ: четырнадцать тысяч кубометров в минуту. Я знал этот корабль в цифрах, схемах, проекциях.
Но цифры не передают масштаба.
Челнок скользил вдоль борта «Немезиды», и я чувствовал себя мухой, ползущей по стене собора. Обшивка была не гладкой — вблизи она напоминала кожу старого животного: шрамы от микрометеоритов, заплаты, потёки от ремонтных работ, выгоревшие участки, где термическая защита принимала на себя слишком много. Этот корабль не был новым. Он был бывалым. И от этого слова — «бывалый» — по спине прошёл холодок, который не имел отношения к температуре в кабине.
— Стыковка через четыре минуты, — сообщил автопилот голосом, лишённым интонаций. — Пассажирам рекомендуется пристегнуть ремни.
Я был пристёгнут с момента, когда увидел первый проблеск станционных огней. Руки лежали на коленях. Пальцы чуть подрагивали — я сжал их в кулаки, разжал, снова сжал. Привычка, от которой не мог избавиться с детства. Инструктор Чен в академии говорил: «Вей, если твои руки будут так дрожать на джойстике, ты расстреляешь собственное звено». Я не расстрелял. Ни разу. Но пальцы всё равно дрожали.
