МА
Писательствовать – это даже зачастую приятно бывает. Сядешь так, бывало, придумаешь что-нибудь эдакое, а потом в красках это самое, да и опишешь. И от совершённого так хорошо на душе делается, как будто действительно что-то полезное сделал. А на самом деле это всё так, от зуда в руках, так сказать, в желании сделать что-то глобальное да малыми средствами. Но вот совершенно другое дело – когда описываешь что-то настоящее, что-то произошедшее в действительности. В таком-то случае, бывает, и мурашки по коже пробегают, так как ты своими этими пальцами вторично вывел (ну не без дополнительных, конечно, уточнений, которые очевидцу событий зачастую не видны бывают) эту печальную повесть.
Давно это было, я тогда совсем махонький был – года три от роду, а может, и все четыре, – потому и не помню ничего. Но вот родитель мой Афанасий Семёнович Кручилов, у которого я был третьим и последним ребёнком, всё это потом мне с подробностями и изложил. Я же, когда батюшка мой слёг, а после и помер, царствие ему небесное, решил всё на бумагу перенести, чтобы, значит, сохранилось это и в дальнейшем каждый желающий мог ознакомиться.
На кухне мы тогда все сидели, и матушка моя Серафима Ильинична Кручилова, в девичестве Молочурова, готовила ужин. Двое старших моих братьев – Пётр и Данил – делали уроки: один учился на втором курсе, а второй на пятом местного университета. А я, закончив сие малоприятное занятие, бесцельно смотрел в окно и слушал разговор родителей. А у них вот куда всё вырулило:
– Ну, Афоня, не у всех же так гладко в жизни всё приключается, как у нас с тобой. Вспомни хоть Елистратовых. После войны она, бедная, с пятерыми дитятями маялась. Одно что троим старшим – кому по четырнадцать, кому по шестнадцать было, – всё одно как младенцы. Полоумные, Богом забытые…
– Слушай, Фима, только сейчас всё в голове прояснилось. Это ж тогда в том дворе почти все безумные-то и были. Вспомни хоть Лопухиных, хоть Ворониных, да в остальных семьях кто-нибудь да с умственным изъяном был. И семьи все какие-то многодетные были, ни у кого меньше трёх детей и не встретишь. У Соболевых так вообще восемь было.
– Так и хоронили сколько… Ну, вот Семякрыловы…
– Ой, бедный, бедный мальчик! Не знаешь, прибрал его Бог к себе или как?
– Да пропал он.
– Как пропал?
– Я как-то недавно в столовке со Степанычем виделся – вот он-то мне и сказал, что пропал. Там бедствие было – вот тогда он и исчез.
– Странный он был…
– Па, расскажи про него?
– А ты спать не забоишься?
– А что такое?
– Ну, знаешь, там история такая непонятная, что и не знаешь, как к происшедшему относиться…
