— Алиса! Ты куда?! — крикнула мать из кухни, услышав движение в коридоре.
Алиса обувалась на ходу.
«Позавтракаю в городе…» — это было первое, что пришло ей в голову. Главное — выскочить из дома раньше, чем начнётся привычное утреннее мучение.
Но не успела она сделать и двух шагов к двери, как мать уже выросла перед ней, перекрывая выход. В одних трусах, обрюзгшая, как всегда подавленная и измученная, с растрёпанными волосами, с опухшим после сна лицом и раздражённым взглядом человека, который снова проснулся в ту же самую жизнь, от которой устал чуть ли не с рождения.
— Даже не поцелуешь, не обнимешь маму? — голос у неё был обиженный, но в этой обиде уже слышалось приближение скандала. — Тварь ты! Я тебя для этого рожала?..
Алиса устало прикрыла глаза.
Опять.
Каждое утро начиналось одинаково. Будто мать не разговаривала с ней, а цеплялась крючками, пытаясь удержать возле себя хоть что-нибудь живое и съедобное.
— Мам, я тороплюсь.
— Куда ты всё время торопишься?! — сразу повысила голос та. — Дома тебе не сидится? С матерью поговорить не можешь? Только шляться где-то!
И в этот момент Алиса вдруг снова увидела это.
Всего на секунду.
Будто сквозь привычный облик матери проступило что-то другое: бледное вытянутое лицо, провалы вместо глаз, серая иссохшая кожа, мерзкий кровососущий рот и оживший голод — бесконечный, тяжёлый, тянущийся изнутри, словно сама жизнь в этом существе давно закончилась, а осталось только желание цепляться за чужую.
Видение исчезло почти сразу.
Алиса моргнула. Она не хотела этого видеть.
Сердце неприятно дёрнулось.
Мать продолжала что-то говорить, но теперь Алиса уже с трудом слышала слова. Она вдруг слишком ясно почувствовала другое — как из неё тянут силы. Не специально даже. Просто самим присутствием. Взглядом. Жалобами. Обидами. Одиночеством.
Словно мать действительно питалась ею. И это происходит постоянно, это было столько, сколько она себя помнила…
И от этой мысли было мерзко и тоскливо.
— Ты меня вообще слышишь?! — резко сказала мать.
— Слышу.
— Тогда стой и разговаривай нормально!
— Мам, я не могу быть смыслом твоей жизни! — вдруг сорвалось у Алисы. — Я живая! Понимаешь? Живая!
Мать замерла.
А потом лицо её перекосилось.
— А-а… вот оно что… — протянула она дрожащим голосом. — Значит, мать тебе мешает? Значит, я уже лишняя?
— Я не это сказала.
— Конечно! Ты меня вообще никогда не любила!
И вот это было самое страшное. Не крик. Не скандал.
А эта привычная, выверенная манипуляция, от которой у Алисы внутри всё начинало скручиваться в узел. Мать словно всегда знала, куда ударить, чтобы стало больно.
