Когда все замолчали, Антей сперва даже не заметил исторического перелома.
Исторические переломы вообще редко выглядят как в кино. Не звучат трубы, не выскакивают на площадь чёрные всадники Апокалипсиса, не рвётся на части пафосное небо. Чаще всего всё происходит скучно и банально, через постановление, обновление прошивки и вежливую рекомендацию Департамента коммуникации и социального контроля.
Вот и тут: шёл человек по улице, плечом толкал встречных, локтем отвечал на их воспитание, ботинком подтверждал своё право на отдельное существование, и вдруг понял, что город затих.
Не просто затих – стал неправдоподобно тихим.
Ни тебе торгового визга, ни спорящих старух, ни матерка из подворотни, ни воющих муэдзинов, ни высококультурного кашля чиновника, ни даже того хриплого подворотнего «эй, чувачок», после которого обычно следуют финансовые и моральные потери. Только шаги, шорох синтетических плащей и негромкое журчание у фонтана на Центральной площади.
Там, на постаменте среди серого стеклобетона, стоял городской символ – голый бронзовый малыш, пускающий тонкую струйку в круглую чашу, покрытую зелёной патиной и государственным смыслом. Старые архивы утверждали, что когда-то это было «дружеским жестом в сторону партнёров». Потом партнёры сгнили, сгорели, самоотменились, рассыпалась на санитарные зоны, а мальчик остался. Шпенглер оказался прав.
В постапокалипсисе вообще лучше всего выживают самые глупые памятники и административные привычки.
Мальчик писал. А город молчал.
Антей остановился и нахмурился. Год назад, а может, полтора, вся эта публика много гундела про новый способ беззвучного общения. Про мысленную синхронизацию. Про социальную чистоту сигнала. Про снятие агрессии, устранение лжи, сокращение конфликтов, преодоление речевого мусора и, разумеется, переход к подлинной индивидуальности.
Слова «подлинная индивидуальность» всегда произносили особенно стадно.
Антей тогда послал их к чёрту. Всех разом: и нейроархитекторов, и биоэтиков, и психокинетиков, и муниципальных пророков, и дизайнеров новой чувствительности с одинаково растрёпанными причёсками, одинаково нестандартно причёсанные ветром свободы из одного вентилятора. Из того самого, на который они вечно набрасывали неизвестную субстанцию.
Он не любил общественные восторги. Общество в принципе редко вызывает симпатию у вменяемого человека. Особенно когда оно заранее радуется твоему будущему счастью.
Что вы, конченные леди, знаете о моём счастье?! А что вы, резиновый господин, понимаете в депрессивных расстройствах?!
