Тело помнило падение, даже когда разум уже цеплялся за скрип кровати и очертания комода, вырисовывающиеся в предрассветном сумраке. Алексей проснулся не от звука, а от его отсутствия – от глухой, звенящей пустоты, вдавленной в уши следом за грохотом, который был не снаружи, а внутри, в самой сердцевине черепа. Он лежал неподвижно, прикованный к матрасу тяжестью, несоразмерной собственному телу. Сердце выбивало дробь об рёбра, его отчаянный ритм, заглушался лишь этой всепоглощающей тишиной. Ладони, влажные от холодного постадреналинового пота, впились в шершавую ткань дешёвого одеяла, хватаясь за неё, как за якорь в стремительном потоке небытия, который только что чуть было не унёс его навсегда.
Он не упал с кровати. Физически его тело было здесь, в съёмной однушке на окраине города, где воздух всегда пахнет пылью, слабой надеждой и остывшим бетоном. Он упал оттуда. Отголосок жил в мышцах, в каждом волокне, в костях, которые всё ещё вибрировали от удара о несуществующую землю. Высокий мост. Мост из сияющего, незнакомого сплава, который был не серебристым, а глубоким индиго, поглощающим и переизлучающим свет странного неба. Небо цвета запёкшейся крови, багровое и густое, без солнца, но с внутренним мерцанием, будто где-то за горизонтом пылал вечный пожар. Мост пронзал этот купол, уходя вперёд и вверх, теряясь в клубящихся малиновых облаках. Ветер – не поток воздуха, а плотная, вязкая субстанция – бил в лицо, пах озоном, холодным металлом и чем-то сладковато-гнилостным, как перезревшие ягоды, смешанные с ржавчиной. И последнее, что запечатлелось перед пробуждением – не страх, нет. Леденящий душу восторг свободного падения, полёта в этой чужеродной, пугающе красивой пустоте. Восторг, который за микросекунду, по мере приближения к мерцающей поверхности далёкого города под мостом, обернулся чистым, животным, всесокрушающим ужасом. Ужасом перед гибелью в мире, где даже законы падения могли быть иными.
Алексей осторожно приподнялся, опираясь на локоть. Комната медленно вставала на свои места. Знакомая трещина на потолке, похожая на карту забытой реки. Блеклые обои с геометрическим узором, который он ненавидел с первого дня, но так и не собрался заменить. Пыльный луч уличного фонаря, пробивающийся сквозь щель в шторах и делящий комнату на два мира – жёлтый, приземлённый, и синий, ночной. Его мир. Единственный и настоящий.
Или нет.
Алексей Петрович Горлов был инженером-мостовиком. Его сны давно перестали быть снами в общепринятом смысле. Они не были хаотичным нагромождением дневных впечатлений. Они были второй сменой на другой, безумной работе, куда он уходил с наступлением темноты, против своей воли. Он возвращался из них не отдохнувшим, а истощённым до дрожи в коленях, с памятью о нагрузках в несущих конструкциях, с точными цифрами допустимого напряжения для балок из материала, названия которому нет в Менделеевской таблице. Он просыпался с вкусом чужих, металлических страхов на языке, с фантомной болью от иллюзорных травм – будто его там, на том мосту, ударило током или пронзило осколком. Он был не спящим человеком, а двойным агентом, чьё сознание тайно, помимо воли, трудилось в иной реальности. И за эту работу оно требовало платы у тела.
