Разве мы, люди, живем для того, чтобы отменить смерть? Нет, мы живем, чтобы бояться ее, а потом снова любить, и как раз благодаря ей жизнь так чудесно пылает в иные часы.
— Герман Гессе «Степной волк».
С тех пор как я начал принимать ежовик гребенчатый, мои сны стали особенно яркими. Даже спустя сотни лет, истекая кровью от выстрела андроида-предателя в спину, я могу с легкостью достать один такой сгусток сна из памяти. Фантазм был полон деталей, я мог управлять им, менять события, заглядывать за границы собственной памяти. Я мог быть богом, и могу до сих пор. Мечта писателя — «быть богом».
Иногда грибы закидывали меня в самые дальние уголки бессознательного: в каньоны вытесненных или едва живых воспоминаний. Чаще всего в ночные часы мне виделось детство. Все его ароматы, пейзажи, люди Клянусь, я будто телом и душой возвращался во времена, где мои склонности к писательству только начинали формироваться, а до всяких кризисов личности и карьеры было еще далеко. Удивительно, как ни один кирпичик прошлого не испарился бесследно из моей головы — детство снова оживало!
Июнь двухтысячного года. Мне десять лет. Отец работает в милиции с утра до позднего вечера (его я почти не вижу), а мать с рассвета не покидает кухню. Я поднимаюсь в постели — раскладное кресло, покрытое тонкой хлопковой простыней, и промятая перьевая подушка, которую, я уверен, передавали по наследству в нашей семье, — и откидываю в сторону тонкое одеяло. Мы ночуем в гостиной, так как в нашей двухкомнатной квартире ремонт начался со спальни. Мое место было возле окна, совсем рядом с настежь открытой балконной дверью. Летнее солнце нежно ложилось на мои оголенные ноги, а легкий ветерок нес с балкона запахи двора и сохнущего на веревках чистого белья.
Телевизор включился с протяжным электрическим шипением. Звук появился раньше изображения, которое еще минуту набирало красочность. Я прошел на кухню в одних трусах и майке, чтобы сделать себе завтрак из молока и медовых кукурузных хлопьев. Мать, не отворачиваясь от плиты, требовала от меня съесть только что пожаренные блины. Ее тонкий халат колыхался в такт движениям рук над плитой. На столе была жирная стопка этих лепешек, и от одного их масляного запаха у меня что-то неприятно перевернулось в горле. Я ничего не ответил, залил свою тарелку молоком и вернулся в гостиную.
Затем сон перенес меня в день. Я в тонких синтетических шортах до колена и в футболке — всё из одного темно-синего комплекта. На голове белая бейсболка с поломанным по центру козырьком и нашивкой с Багзом Банни над ним. Босые ноги плотно опутывали ярко-синие сандалии. Я шел по улице, размахивая свежесорванным прутиком, который уже успел очистить от «кожуры».
