Кондиционер гоняет по кругу одну и ту же пыль. К восьми вечера воздух становится похож на остывший чай — такой же мутный и безвкусный. В опенспейсе горит только дежурный свет, столы пустые, мониторы тёмные, и только на одном экране всё ещё мигает таблица с квартальным отчётом.
Сюэ Фэн трёт переносицу. На столе — банка газировки. «Сливовый цвет», лимитированная серия. Она купила её в автомате за пять минут до дедлайна, потому что кофе закончился, а падать лицом в клавиатуру без хоть какого-то допинга сейчас было нельзя.
Вкус странный — приторно-сладкий, с химическим послевкусием, которое на языке оставляет лёгкое онемение. Раньше она такой вкус не пробовала — и, кажется, больше не захочет. Слишком приторно. Слишком… ненастояще. Но банку допивает: выбрасывать деньги жалко.
На телефоне одно за другим всплывают уведомления.
«Просрочено.»
«Срочно!»
«Где отчёт?»
Она переворачивает экраном вниз.
Под ключицей вдруг начинает чесаться. Сюэ Фэн машинально проводит ногтями по ткани блузки, потом замирает: кожа горит. Она задирает рукав и видит, как по руке расползаются красные пятна. Прямо на глазах. Мелкие, злые, похожие на сыпь.
— Что за… — шепчет она, но горло уже сдавливает спазмом.
Дышать становится трудно. Не как при волнении — как будто кто-то стягивает горло изнутри. Она пытается встать, но ноги не держат. Перед глазами плывёт. Последнее, что она видит, — пустая банка на столе, этикетка с цветущей веткой и капли конденсата, стекающие по алюминию.
Скорую вызовут поздно. Она приедет через сорок минут.
Охранник найдёт её раньше — синюю, с распухшим лицом, с банкой на столе.
После её смерти автомат с газировкой на третьем этаже перестал выдавать «Сливовый цвет». Не потому, что кончился, — банки лежали на месте, но кнопка не нажималась. Как будто кто-то держал её изнутри. Через две недели автомат убрали. Новый тоже не прижился: по ночам сам включал подсветку и проигрывал мелодию, которой в нём не было.
---
Дворец эпохи Тан. Зима.
Холод здесь другой. Он не ждёт, пока наденешь шапку, — он сразу лезет под одежду, под кожу, под рёбра. Мэйчжи стоит на коленях в каменном коридоре уже четвёртый час, и ног ниже колена она почти не чувствует. Только если пошевелиться — тогда боль вспыхивает острая, режущая, и становится легче. Боль — это жизнь.
Она перепутала благовония.
Госпожа велела согреть покои к своему возвращению. Мэйчжи хотела как лучше — разжечь жаровню пораньше, чтобы аромат разлился по комнате, чтобы госпожа вошла и улыбнулась. А взяла не те. В полумраке не разглядела.
Госпожа даже не кричала. Посмотрела — долго, тяжело — и сказала ровно:
